Смотри фильм-презентацию. 6,5 минут, которые кардинально изменят твою жизнь к лучшему!
"Правда и вымысел"
***
И вот четыре года назад, когда мы с дедом сильно заболели, пришел Гой, и дед стал у него смерти просить, дескать, помоги, устал я мучиться.
Внука на ноги поставь, а меня отправь в рай.
Мол, я дорогу найду, меня Карна еще в сорок четвертом году туда водила.
Гой сначала будто бы согласился, но потом на попятную пошел, говорит, не могу я никого отправлять в рай, а вот срок сказать имею право.
И сообщил деду день и час смерти, поживи, говорит, от души, хоть это время.
Теперь деду и пришел этот срок - одиннадцатого июня шестьдесят первого года.
Он говорил об этом так спокойно и даже весело, что мне становилось страшно.
Должно быть, в это время к нам на берег явился отец, видимо, что-то подслушал и решил, что дед заговаривается...
Сколько я помню деда и воспоминания о нем самых разных людей, он не был выдумщиком, фантазером или сказочником.
Для этого нужен определенный склад ума и души, умиротворение и ощущение радости жизни.
Он не был классическим дедушкой, к которому хочется забраться на колени, прижаться и попросить, чтоб рассказал сказку.
После трех войн дед стал взрывным, психованным и нетерпимым, если ему перечат или что-то не так.
От него доставалось всем, иногда без особой причины, просто под горячую руку подвернешься.
Ко всему прочему, он постоянно болел и единственная отрада у него была, это дождаться весны и посидеть с удочкой на реке.
Каждый день он проживал, как последний, и возможно, поэтому компромиссов не знал.
Первый раз его чуть не посадили вскоре после войны - гонял пешней по деревне районного начальника, которому бабушка, откупая моего отца от ФЗО, сначала дедов полушубок преподнесла, а потом еще сунула полмешка нарубленного табаку (а откупать-то и не надо было, отец не годился в училище из-за искалеченной руки).
Говорят, следователи несколько раз приезжали и даже забрать пытались, но дед сел на верстак, положил рядом топор и сказал - забирайте!
Второй раз, и это я уже помню, он выбил челюсть и зубы директору леспромхоза, когда тот приехал отнимать покос, положенный деду, как инвалиду войны первой группы, и заговорил в оскорбительном тоне, мол, я тебя вообще выселю.
В наших краях тогда он считался очень большим начальником, однако дед этого положения будто бы не заметил, одним ударом уложил директора в сугроб.
Спас его кучер, утащивший в кошеву.
Помню кровь на снегу и страшно возмущенного деда.
Потрясая узловатыми кулаками, он кричал, что его выгнали с колхозной земли, и теперь с леспромхозной, мол, что, мне теперь и земли нет, за которую я кровь проливал?
Еще помню, как приходили забирать вторую корову - при Хрущеве разрешалось держать только одну на двор, хотя в семье у нас было уже девять душ.
Дед болел, однако встал с постели, приказал всем сидеть тихо и не высовываться, а сам взял вилы и пошел в штыковую на председателя сельсовета и участкового.
Жизнь у деда была суровой, и настолько пропитанной суконной реальностью, что для выдумок и фантазий в ней не оставалось места.
И то, что он рассказывал, действительно можно было расценить, как воздействие солнечного удара .
Потому и слушал его со слезами и разинутым ртом, и если бы на берег не пришел отец, может быть, еще что-нибудь услышал необычное и потрясающее.
Я чувствовал, что откровение о путешествии к истоку реки Ура с женщиной по имени Карна не кончается - если это первая и последняя дедова сказка, то она была без конца.
Однако сразу после бани его положили в горнице, а всех детей загнали спать - чтоб не путались под ногами, а может, не хотели, чтобы кто-то из нас слишком рано увидел таинство смерти.
Солнце село, закричал коростель на лугу, потом на прохоровской дороге затрещал козодой и, наконец, стемнело, за окном бесшумно запорхали летучие мыши, а я не спал и придумывал причину, чтоб нарушить матушкин запрет и хотя бы заглянуть в горницу, где умирал дед.
Может, он увидит меня и еще что-нибудь расскажет? Или я сам спрошу.
Пока я искал предлог, в старую избу прибежала бабушка.
- Сережа, вставай! - кликнула она.
- Тебя дедушка зовет.
Я полетел в новую избу, однако сразу за порогом обвял и ощутил дрожь: даже запах в доме был другой, знакомый и незнакомый одновременно, почему-то пахло вереском и свежевскопанной землей.
Дед лежал в горнице возле открытого окна, затянутого марлей, рядом на столе ярко горела семилинейная керосиновая лампа, которую берегли и зажигали в исключительных случаях, когда требовалось много света.
Было полное ощущение, что он спит, но когда я на цыпочках проник в горницу, открыл глаза.
- Серега...
Он еще узнавал лица и даже улыбался.
Рядом, на табуретке, сидел отец и держал дедовы руки в своих, за его плечом стояла матушка, ближе к изголовью села бабушка, и мне не хватало места, разве что у ног.
- Подойди ко мне, - сказал дед.
- А вы ступайте.
- И я тоже? - будто обиженный мальчишка, спросил отец.
Он был любимый и единственный его сын; еще двое и дочь умерли от скарлатины в двадцатых, когда дед в очередной раз ушел на заработки.
Возникло недоуменное замешательство, все переглядывались, но никто не уходил, возможно, боялись оставить меня одного с дедом, вдруг я испугаюсь, заикаться начну (было такое поверье, мол, нельзя оставлять детей одних рядом с умирающим), или все еще считали, что он заговаривается и потому выполнять его требования не обязательно.
Я протиснулся между бабушкой и отцом.
- Ничего, Серега, - успокоил дед.
- Ладно, пусть и они слушают, все одно бестолковые да слепошарые, ничего не поймут.
Мне уж не сходить с тобой на рыбалку, а так хотелось валька поймать.
Он сейчас здорово берет, только успевай забрасывать.
Я место знаю, где клюет, и тебе скажу...
За горой Манарагой, на Ледяном озере.
Ты ведь знаешь, где Манарага? А Ледяное озеро как раз за речкой будет.
Валек туда икру метать заходит.
Не смотри, что озеро глухое, это кажется.
Там много речек, впадают и вытекают, только под землей...
Но гляди, никому! Рот на крючок.
Гой мне точный срок отмерил и я уже не встану, ты дуй-ка один.
- Я не знаю, где такая гора, - сквозь зубы сказал я, чтоб не разреветься.
Значит, когда наверх залезешь, гляди на юг, в ведренную погоду его видать, верст восемь напрямую-то.
Оно то белое, то синее, а то огненное, если на закате, и круглое.
С задней стороны у него скалы отвесные, эдаким полукружьем стоят, а спереди открытое место.
Приметное озеро-то.
Спустишься с горы, река Манарага будет.
Она шумная, да не глубокая в том месте, так вброд перейдешь.
А там немного поднимешься и вот тебе Ледяное озеро.
Только выходи рано утром, и все время иди прямо на солнце.
Оно идет - и ты иди, и к обеду точно на берег выведет.
Где валек клюет, найдешь, место тебе само покажется.
Да я и приметил, удилище воткнул.
Увидишь там Гоя, смотри, на глаза ему не показывайся, не то заберет.
Поди, не забыл своего обещания...
Я уже ничего не мог спросить, ком стоял в горле и слезы давили - моргнуть нельзя.
Дед нам запрещал плакать и всегда сердился и ругался, если кто-то ревел.
- Сейчас иди и ложись, - приказал он.
- Да завтра-то не ходи, похоронишь меня, тогда уж...
Все идите спать.
Чего расселись? Чего ждете? Думаете, еще что скажу?
Дед больше не обронил ни слова.
Потом бабушка рассказывала, что он закрыл глаза и будто уснул.
Родители не отходили от него, так и просидели возле постели до зари, думая, что он спит, и лишь после этого спохватились, обнаружили, что дед давно отошел, и завесили зеркало...
оглавление
читать дальше
Приговор убивающим Россию