перейти на главную

Globus in Net | Книги по интересам

Сокровища Валькирии

Заказать книгу почтой

Партнеры:

витамины


БАД NSP


Натуральная косметика:







Заработать

Создание собственного сайта для заработка

  • как создать сайт
  • раскрутка сайта
  • заработать в интернет




sp:

m:




Акадения управления

Лекции генерала Петрова

Цикл лекций по Общей Теории Управления




set:

"Правда и вымысел"

***

К рассвету я уже вышел к нижнему бьефу последней шиверы на реке Манараге, хорошо видимой сверху, бурной, пенной и потому казавшейся непроходимой.

И тут увидел двух человек, которые, видимо, только что поодиночке прошли стремительный перекат и теперь вязали катамаран из двух байдарок.

Одинаковые яркие куртки и оранжевые спасательные жилеты делали их похожими и бесполыми: водный туризм, как вид спорта, не разделял людей на мужчин и женщин, и последние мне всегда казались более отчаянными и дерзкими, превратившими увлечение в образ жизни или даже в своеобразный наркотик.

Одну такую девицу я встретил на геолого-географическом факультете: бескомпромиссная, нетерпимая и самовлюбленная, она оказалась невыносимым человеком.

За неделю установочной сессии достала даже самых взрослых и покладистых мужиков.

И вот теперь мне показалось, что один из байдарочников все-таки женщина, и несмотря на горький опыт, тихо позавидовал парню, который отправился в горы со своей подругой.

Была бы и у меня такая же единомышленница, с которой можно нырять в озеро, ходить по горам, жить на заимке и танцевать на курумниках, я почувствовал бы себя счастливым...

Я понаблюдал за этой парой в бинокль, подождал, когда они оттолкнутся от берега, и пошел своей дорогой.

Но не прошло и пяти минут, как за спиной, в долине, сначала послышались спутанные эхом лающие голоса, наверняка усиленные мегафоном, затем частые и короткие удары, словно гвозди заколачивали в несколько молотков.

Да это же стреляют из автоматов!

Прячась за камнями и останцами, я рванул назад, к речному повороту, за которым скрылся катамаран, и увидел возле воды четверых людей в пятнистом камуфляже.

Тогда этот костюм был редкостью и выдавался в армейских разведротах только на учениях, но потом, с начала девяностых, стал символом времени, как линялая гимнастерка после войны.

Они что-то доставали из воды с помощью спиннинга, будто рыбачат.

Вот что-то зацепили, подчалили к берегу и, оставив на камнях, побежали дальше.

Я догадывался, какую они ловят "рыбу", но не хотел, не мог поверить, ибо тогда еще не было ни горячих точек, ни заложников, ни террористов, киллеров и их жертв.

Людей еще не убивали просто так на улицах, в лесах и горах, до Чечни.

До видения мира в ином свете оставалось еще целых десять лет и сама мысль, что все это возможно, казалась дикой!

Спустившись с террасы, я перескочил через редколесье и на опушке замер, вернее, застыл от ледяного холода.

И без бинокля было видно, что у берега, на отмели между камней лицом вниз лежит бесполый человек в красной куртке и оранжевом жилете.

Мне было так же страшно, как на Ледяном озере, когда образовалась гигантская воронка и засосала катер с людьми.

Но там была стихия, пусть даже кем-то спровоцированная.

Здесь же, на моих глазах, хладнокровно расстреливали безоружных людей и только потому, что они попали в охраняемую зону и могли увидеть, что там происходит!

Мир, обещанный Редаковым-младшим, был перед моими глазами, жестокий и неотвратимый, как стихия.

Когда-то существовало два понятия мира: первое несло в себе смысл "не войны" и писалось как МИР.

Во втором подразумевалось общество и потому отличалось в написании по гласному знаку - MIP.

(Кстати, роман Толстого был назван им "Война и мiр", то есть, имелось в виду "война и общество").

Так вот, для меня в тот момент рухнули сразу оба мира: началась война и прекратило свое существование общество, поскольку оно уже не могло быть выразителем закона, справедливости и совести.

Я еще не давал себе отчета, что делаю, но тут же, на опушке леса, в двадцати шагах от трупа, сел за камень, взвел курок пистолета и стал ждать, где-то в подсознании поражаясь собственному спокойствию.

Будто возле привады волков караулил!

Камуфлированные бойцы вернулись спустя четверть часа с резиновой лодкой, автоматы болтались за спинами.

И не бандиты они вовсе - погоны на плечах, офицерские звездочки защитного цвета и общевойсковые эмблемы.

Они неспешно загрузили тело, вымыли руки, негромко переговариваясь, после чего оттолкнули лодку от берега и повели ее куда-то вниз по Манараге.

Я прицеливался несколько раз, и несколько раз мог бы разнести черепа обоих, но в самый последний миг палец, вытянувший холостой ход спускового крючка, становился деревянным.

Они были свои ! Они служили государству и выполняли приказы, и если бы сопротивлялись, отстреливались, было бы проще.

Я бы не застывал от одной мысли, что уложив их здесь, на берегу, да еще из засады, уйду отсюда совершенно иным человеком, ибо разрушится последняя, третья ипостась МИРА - личностная, существующая в каждой человеческой душе, обладающей чувством племени .

Потому что на уровне инстинкта в подсознании существовало табу: нельзя убивать своих .

И все равно я уходил тогда от Манараги уже другим человеком и понимал, что теперь никогда не будет так, как было, что свершилось непоправимое - кто-то уже выбил табуретку, открыл клапан, и не вода - сама земля под ногами закручивается в воронку.

Даже археология слова, еще вчера увлекательная, не спасала, и в голову лезло:

ВОРОГ - ВРАГ - ВРАЗИ ("истреби врази его") - ВРАЖИНА - ВРАЖДА.

ВРАГ - дословно, а точнее, дозвучно будет "выжигающий солнечный свет" или вообще СВЕТ.

ГРАБИТЬ - убивать солнце, божественное начало.

БРАНЬ...

РАТЬ...

А на перевале меня прихватил уже снег.

Туча висела всего в пяти метрах над головой, с четкой кромкой и совсем не тяжелая, но вдруг прорвалась, обрушилась сплошной белой стеной, и я остановился на голом месте, превращаясь в сугроб - ни укрытия, ни палки для костра.

За полтора часа выпало снега почти до колена, и когда чуть развиднелось, побрел, будто зимой.

Лишь к сумеркам выбрался на твердое с ощущением, словно к берегу причалил: внизу еще была нормальная осень, мошкара грызла, комары позванивали и россыпи спелой брусники под ногами - подошвы розовые.

На сибирской стороне Урала немного отошел, но никак не мог избавиться от желания оглядываться назад и от неприятного, дразнящего ожидания выстрела в спину.

Последние километры до заимки я буквально проскакивал, как в детстве проскакивают темную, и потому наполненную страхом, комнату.

И все-таки необходимые меры предосторожности соблюдал, и когда выходил к реке, и потом, когда берегом шел к избе.

Снег выпал по щиколотку, и лежал уже дня два - приморозило по-зимнему, потому обрезал по кругу всю заимку - ни единого следа, разве что норка выбегала на припорошенный припай, но нырнуть в ледяную воду не насмелилась, стреканула в залом.

Да и так, по чернотропу никого не было в мое отсутствие - нигде веточка не сломана, трава не примята, паутинка висит, оставшаяся с бабьего лета...

Но едва переступил порог, как ощутил лицом тепло.

Быть не может!

Изба выстыла бы за столько дней...

Может, почудилось? К печке сунулся - по крайней мере, позавчера топлена! Голову поднял, а по матице на гвоздях десятка два беличьих шкурок висит, и уже слегка подсохли.

Камень с души свалился: проходной охотник белкует! Конец октября, разгар сезона...

Знал охотник, живущий с лова, эту заимку, завернул переночевать и заодно обработать и оставить добычу.

А ушел в снегопад, потому и следов не оставил.

И тут меня насторожила внезапно обнаруженная деталь: белка бита охотником неопытным, все выстрелы по корпусу, шкурки дырявые от дроби, в кровоподтеках.

Если промышляют мелкого зверька без малокалиберной винтовки, то обычно делают специальные заряды, вкладывают в патрон четыре - пять дробин и бьют только по голове, чтоб не испортить пушнину.

Ну а если кончились беличьи заряды, то прежде чем стрелять из полновесного, круга два-три сделаешь возле дерева, выбирая такую позицию, чтоб зверек был закрыт от тебя стволом, сучьями, и выглядывала одна голова.

Охотник, промышляющий в таких хороших угодьях, человек, способный ориентироваться и ходить в горно-таежной местности, кормилец, живущий с лова, обязан знать в общем-то простые правила.

Этот жил с чего-то другого, поскольку за дефектную пушнину почти ничего не получил бы.

Такое чувство, будто охота для него - прикрытие, как бы официальная причина находиться в безлюдных местах.

Я прошел всю избу по периметру, отыскивая следы пребывания гостя и под кроватью, в дальнем углу нашел полупустую мабуту - парашютную сумку: то ли спрятали, то ли запихнули подальше от глаз.

Охотник не просто мимо проходил, рассчитывал пожить здесь, коль вещи оставил!

Конечно, рыться в чужих вещах плохо, но мне необходимо было знать, что за странный человек ко мне подселился.

"Каркадилы" могли таким образом перекрыть дальние подступы к зоне своих интересов на Урале и контролировать все передвижения людей.

Если этот неумелый промысловик их человек, то мне придется уходить отсюда немедленно.

Сверху в мабуте лежала свернутая суконная куртка, которые выдают лесорубам как спецодежду, две футболки, тельняшка - все чистое, в лесу не ношенное.

Бритвенный прибор с помазком, завернутый в вафельное полотенце (великая роскошь для охотника, просто интеллигент какой-то!), банка бездымного пороха "Сокол", дробь "тройка" в мешочке, капсюли в коробочке, шесть фабричных круглых пуль двенадцатого калибра.

Под боеприпасами - продукты: пластмассовая фляжка с подсолнечным маслом, чай, кусковой сахар, немного леденцов и еще два матерчатых мешочка с сухарями - около килограмма.

В общем-то не густо, если собрался промышлять до конца сезона, то есть, до глубокого снега.

Не исключено, еще где-то зимовья есть, так прошел бы, раскидал продукты, чтоб везде был запас - так делают охотники.

Но почему-то не верилось, что этот такой предусмотрительный.

Да и сухари подрумяненные, из формованного (значит, купленного в магазине) черного, мягкого хлеба, то есть, резали и сушили при высокой температуре специально, а обычно для таких целей идет зачерствевший.

И сушат его где-нибудь на печи, полатях или полках, отчего сухарь получается костяно-твердый и не крошится в рюкзаке.

Обыскивая сумку неизвестного, тешил тайную надежду, что он курит и есть запас табака, но даже спичек не нашел, а сигареты у меня кончились еще у Манараги.

Я уложил вещи в обратном порядке, как было, но когда запихивал куртку, тяжеловатой показалась.

Развернул и обомлел: два номера журнала "Наш современник".

С романом "Слово"!

И хоть ты в обморок падай, хоть щипай себя, чтоб проснуться, хоть проверяться беги к психиатру - лежат! Уже читанные, немного распухшие и потертые, особенно первый, где мой портрет есть, давно по рюкзакам ходил.

Второй, с продолжением, поновее, но роман дочитан, каждая страница отделяется легко, много раз переворачивали...

Гость-то какой забрел - мой читатель!

Я еще не научился воспринимать мир, каков он есть, еще мучил поиск причинно-следственных связей, стремление к анализу, самокопание; в общем все хотел поверить алгеброй гармонию.

Смириться бы сразу с тем, что его величество случай, судьба занесла сюда этого человека, ну, бывают же совпадения! Смириться да порадоваться, что сижу в такой безвестной глухомани и держу в руках свой первый напечатанный роман - должно быть приятно.

А я, будто ворчливый, страдающий манией преследования старик, придираюсь ко всяким мелочам...

Убрал мабуту на место, печь растопил, за водой сходил, принес из кладовой последний кусок солонины, варить поставил - из головы не выходят журналы.

Проверил избушку, где неизвестный художник ваял жертвенные жезлы Святогора - ничего не тронуто, может, никто не заходил.

Но не может быть случайности! Этот ловец пришел на заимку, точно зная, что я окажусь здесь, и два номера "Нашего Современника" положил в мабуту, отлично понимая, что вещи проверят и найдут.

Но зачем это надо ему? А что если это мой знакомый, или даже близкий человек, например, Володя Федосеев? Каким-то образом узнал, где я зимовать собрался, взял отпуск и поехал сделать мне приятное, а заодно поохотиться...

Глупость! Федосеев умеет белок стрелять, бритву в тайгу не берет, да и как он узнает о заимке, географическое положение которой даже мне не известно?!

Бежать отсюда, пока не заявился неизвестный "читатель"? Но что толку? Если здесь нашел, от него не убежишь.

Тогда буду ждать - без паники, хладнокровно, как хозяин положения.

А там поглядим, кого принесет нелегкая.

В любом случае надо заготавливать мясо и клюкву - не зиму пережить, а завтра поесть.

На следующий день потеплело, ветер с юго-востока пригнал мокрый снег - лосиная погода, можно неслышно подойти к зверю на верный выстрел.

После неудачной охоты на рыжего "медведя" я стал сомневаться в убойной силе Олешкиного подарка.

А на зиму надо валить не теленка, как в прошлый раз, а хорошую жирную корову и бить не по лопатке, а в шею.

Поржавевшие инструменты в избушке оказались острыми, из толстой кедровой клепки я вырезал приклад со специальным отверстием, чтоб вставлять рукоятку кольта, и спустился в речную пойму.

Первые лосиные наброды подсек в полукилометре от заимки, вдоль ивняка.

Звери кормились ночью и на день ушли в крепь, куда и зимой, по большому снегу не залезешь.

Ближе к обеду подрезал свежую тропу, оставленную стадом из семи голов: зашли в пойму часа два назад, со стороны белков - заснеженных вершин невысоких лысых гор, и потому ходовые, голодные, не отстаивались, набродили повсюду, так что следов не распутать.

А мокрый снежок все валил, под ногами уже хлюпало и оставалось надеяться только на удачу.

От заимки далеко не уходил, помня, что потом придется вытаскивать на себе мясо, исхаживал наугад не широкую пойму - от реки до материкового берега.

А когда светлого времени оставалось в обрез, возле горелого кедровника, за узким болотцем, из сухой, забитой снегом высокой травы вдруг передо мной вздыбился сугроб.

Я отпрянул от неожиданности и пока разобрал, где у залепленного снегом лося голова, и где зад, поднялся еще один, в пяти метрах от меня.

Целил в шею и попадание было, поскольку зверь опрокинулся на бок, но в это мгновение снег вокруг будто взорвался, стадо вскочило разом и в тотчас скрылось в ивняке.

И бык, которого я стрелял, убежал вместе с ним, оставив на месте кровяную лепешку!

Отец учил не бегать сразу за подранком, а дать ему время, чтоб он в горячке прошел какое-то расстояние и лег.

Поневоле курить я бросил и теперь страдал от волнения особенно мучительно - хотя бы маленький бычок, пару раз затянуться! Через двадцать минут пошел лосиными следами: долго выжидать тоже было опасно, снег идет и вот-вот сумерки.

Шагов через сто нашел первые брызги крови, потом еще, еще: все, этот бык мой, с голоду не умру! Скоро будет первая лежка, и лучше бы не пугать...

Подождал еще немного, чтоб уж наверняка лег, вроде и снежная завеса опадает, посветлело - вот бы до темноты успеть шкуру снять!

Мясо и завтра вытаскаю...

Кровь попадалась все чаще, горячая, проступала сквозь снег, однако лежки все не было.

Сделав большой круг, стадо вышло на свою тропу и потянуло назад, в материк.

Возле борта поймы, в болотистом тыловом шве бык все-таки лег, но не надолго, пошел вслед за другими лосями.

Снег прекратился, однако начало быстро смеркаться.

Звери поднялись на первую террасу и двинули на запад, в сторону от заимки, потому я начинал тихонько материть Олешку: съездил бы в Томск за рукописями и обрез привез, и не бегал бы теперь по кровяному следу.

Но сам виноват, купился на красивую скорострельную игрушку, рассчитанную не на быка в три центнера, а на среднего трехпудового англичанина, выкормленного овсянкой...

В лесу было еще темнее, и скоро я уже шел почти вслепую, шаря руками ямки следов и хватая пальцами любые пятнышки на снегу.

И все думал, ну еще полета шагов, а вдруг лежит? Кровь была, и это вдохновляло, к тому же, раненый бык отбился от стада и стал забирать на север, все ближе к заимке! Скоро ляжет: начал выписывать кривули, из последних сил идет.

Я шел осторожно, чтоб не вспугнуть, и вглядывался вперед, принимая за тушу лося то разлапистую пихту, то выворотень.

Между тем след потянул прямо к заимке, а это уже была удача, вознаграждение за труды и упорство.

Эвенки на Нижней Тунгуске охотятся примерно так же, только не стреляют, а очень осторожно, ненавязчиво, время от времени показываясь на глаза, подгоняют, подталкивают сохатых к своим чумам и бьют уже чуть ли не у костров...

Бык уже явно спотыкался, падал, оставляя пятна крови, однако вскакивал и двигался точно на заимку.

Впереди уже поляна замаячила с остатками прясла - идет! Может, еще и из шкуры выпрыгнет сам!

И лишь когда увидел, как след повернул к избе и дальше, на крыльцо, в душе будто струна лопнула.

Трехэтажные словообразования складывались сами собой, матерился вслух.

Я же лося стрелял! Кто это опять? Оборотень? Наваждение?...

Дверь в сенцы нараспашку, а по крыльцу словно протащили кого-то.

Я долго ковырялся со спичками, пока достал коробок из трех презервативов.

Осветил заснеженные ступеньки - два четких отпечатка, рубчатая подошва горных ботинок.

А дальше все смазано, только кровь, пропитавшая крошки снега, хорошо различима и страшна...

Я заскочил в избу и зажег спичку: сразу за порогом валялась окровавленная брезентовая куртка, чуть дальше свитер и уже возле печи, прислонясь спиной к кровати, сидел полуголый человек и пытался забинтовать себе грудь.

- Что встал? Зажги свечу! - хладнокровно приказал он, выводя меня из оцепенения.

Воска на заимке было много, свечи я делал сам, вставляя вместо фитиля высушенные молодые побеги ивняка.

Горели и светили они хорошо, хлопотнее было распалить, а потом вовремя отламывать нагар.

Кое-как зажег свечку, поставил возле устья печи и сразу же узнал раненого - тот самый, что на пару с женщиной в сильную грозу поджег лагерь искателей! Седые длинные волосы, аккуратная борода, благородный вид...

На полу валялись обрывки окровавленного тряпья, бинтов и ваты.

- Тебе помочь?

Он молча отдал бинт, точнее, армейский перевязочный пакет с двумя скользящими тампонами, измазанными кровью.

Ранение было серьезное, пуля прошла навылет в правой части груди чуть выше плевры, причем, входное было в спине, а выходное, рваное и черное, почти над солнечным сплетением.

- Обработать надо, - сказал я и сунулся к рюкзаку, где была фляжка с водкой.

- Я обработал, - спокойно заявил он.

- Бинтуй!

Все-таки я достал водку, промыл раны, стер кровь вокруг и стал бинтовать.

Человек мужественно и терпеливо ждал, подняв вверх руки.

Когда я закончил перевязку, он так же спокойно взял с пола нож, разрезал штанину на левой ноге, подцепил лезвием шнурок ботинка.

- Помоги снять.

У него была еще одна рана - прострелена икра! Я снял ботинок с распухшей ноги, достал свой бинт, промыл и перевязал рану, а мокрую от крови штанину отрезал до колена.

И после этого он сам снял второй ботинок, встал и пересел на голые доски кровати.

- Достань одежду.

Там.

- Он указал вниз.

Я вытащил мабуту, поставил рядом с ним.

Свернутую куртку он бросил в изголовье, достал и надел только футболку.

Было видно, его морозит от потери крови, лицо бледное, глаза малоподвижные, однако он прилег на здоровый бок и вдруг попросил:

- Принеси снегу.

Снег был липкий, и я скатал его в небольшой шар, догадываясь, зачем ему требуется холод.

Он разделил шар на две половинки, одну пристроил к спине, вторую на груди - наверное, раны жгло.

Закрыл глаза и будто сразу заснул.

Убирая с пола его одежду и тряпье, я нашел тощенький рюкзачок, а на нем оружие охотника - короткоствольный, без приклада, автомат, очень похожий на АКМ (до этого я "ксюш" не видел), со спаренными магазинами, один из которых был пустой, во втором всего лишь с десяток патронов.

Видно, не совсем плохая получилась охота у этого поджигателя-промысловика! Сам получил, но и пострелял немало, и, судя по его сильному характеру, бил всегда по месту, не как белок.

Я разрядил автомат и повесил на гвоздь - охотник не шевельнулся, и показалось, лежит без памяти, но прислушался - дыхание немного учащенное, хотя ровное, кажется, спит.

Потом замыл кровь, принес дров и хотел растопить печь, но охотник вдруг сказал, не поднимая век:

- Рано.

Утром затопишь.

Не спал, не терял сознания и все слышал мой читатель! И, похоже, доверял мне...

Я унес свечу на стол и наконец-то сам переоделся в сухое, развесив одежду над лежанкой.

Две пары размокших ботинок, свои и его, поставил в печь и закрыл ее заслонкой.

Первый раз он спросил время довольно скоро, примерно через час, и снова будто уснул.

Но когда спросил во второй раз, я понял, ловец кого-то ждет.

Света я не гасил, и без четверти одиннадцать, в очередной раз поинтересовавшись временем, он сел, свесив здоровую ногу на пол, ощупал раненную, пошевелил пальцами.

- Ты сильно устал? - спросил он неожиданно.

- Ничего, уже отдохнул.

- Я полез в печь за недосохшими ботинками.

- Тебе надо в больницу, и немедленно.

Знаешь, как вызвать отсюда санрейс?

- Здесь недалеко мой товарищ, - объяснил охотник.

- Пойдешь вниз, до двух речек с одним устьем.

Иди по левой, но правым берегом, до третьего ручья.

Там поднимешься вверх на километр.

Будет такая же заимка.

- Твой товарищ - женщина?

- Какая женщина? - показалось, он замер.

- Та, что была с тобой возле озера.

Когда сожгли лагерь ГУПРУДы.

Реакция последовала неожиданная.

- Была бы она со мной, не попал бы в засаду, - спокойно сказал он.

- Нет, это другой человек, мужчина.

- У него радиостанция?

- Нет у него радиостанции.

- Что ему передать?

- Что видишь, то и передай.

Скажи, стражник ко мне пришел.

На улице таяло, ветер показался теплым и весенним, может, оттого, что я сразу взял быстрый темп.

Я шел вдоль уреза воды, песчаными и щебенистыми откосами и лишь когда на пути встречались обрывы, забирался наверх.

От снега было светлее, однако скользко, особенно не разбежишься.

Вниз я ходил всего на километр, дальше не бывал и местности не знал, а река петляла, но срезать меандры не решался, поскольку мог пропустить сдвоенный приток - ручьи и маленькие речки попадались чуть ли не на каждом повороте.

Через два часа мне начало казаться, будто уже проскочил спаренное устье, что-то недоглядел в потемках и теперь иду неизвестно куда, ко всему прочему откосы и берега становятся все круче и гуще.

По берегам - темные пихтачи, изрезанные сухими логами.

На четвертом часу бесконечного кружения наткнулся на речной перекресток, с левого и правого берегов впадали в одну точку сразу две речки, образуя широкий плес - все не то! И чувствовал, - начинаю суетиться и едва держусь, чтоб не повернуть назад.

У нас с раненым охотником были слишком разные понятия слова "не далеко", для меня это пять-семь километров, а для него больше пятнадцати, потому как примерно столько я уже прошагал.

Наконец, впереди наметился какой-то просвет, и скоро я вышел на длинную каменистую косу.

Слившиеся в одну речки оказались шумными, порожистыми, так что не заметить и проскочить мимо было бы трудно.

Я повернул вдоль берега левой, и к счастью, искомый третий ручей, впадающий в нее, оказался в полукилометре.

Горы были где-то уже близко, потому что среди леса стали появляться поляны замшелых курумников и мрачные надолбы останцев.

Сначала между деревьев замелькал неясный огонек, потом "дежурно" залаяла крупная собака - ну, наконец-то!

Заимка оказалась на берегу каньона, по дну которого бежал ручей, под прикрытием темного кедровника желтела новая изба с маленькими окошками, откуда лился настоящий электрический свет! Навстречу мне выскочила овчарка, но не залаяла - остановила предупредительным рыком, обнюхала руки, ноги и вдруг развернувшись, бросилась на крыльцо, прыгнула на дверь и заскулила.

В темном проеме возникла женщина с белой шалью на плечах, но голос был низким, старушечьим.

Овчарка с тоскливым повизгиванием закрутилась у ее ног.

- Кто там? Кто ты?

- Я с заимки, тут не далеко...

- начал было говорить, но старуха перебила.

- Говори, зачем явился?

- Ко мне пришел стражник, тяжело ранен...

Она перешагнула порог, закачалась, ища руками опору, и я подумал, сейчас в обморок упадет от такого известия, но вдруг понял - да она слепая!

Старуха нашла перила, сказала не дрогнувшим, холодным голосом.

- Знаю.

Но он опоздал, здесь никого нет.

- Что ему сказать?

- Его лишили пути! А он все равно пошел через перевал! - гневно заговорила слепая.

- Так будет с каждым, кто не повинуется року.

- Но он ранен, нужна помощь!

- Да, это печально, - проговорила старуха.

- Доживет до восхода - жить будет.

Иди назад и передай: собаку я пошлю, но ему отказано.

Я вообще уже ничего не понимал и еще пытался объяснить ситуацию.

- Он потерял много крови, ранение проникающее, его надо доставить в больницу.

Внутреннее кровоизлияние...

- Иди! - с ледяным спокойствием прикрикнула она.

- Передай, что сказала.

Ему отказано!

Я пошел назад своим следом, собака сначала увязалась за мной, а потом и вовсе обогнала и потрусила впереди.

Через некоторое время она исчезла в пихтачах и изредка, на открытых местах был виден лишь ее след.

Уж не та ли овчарка, что в одиночку ходила на Манарагу?

Весь обратный путь я шел со смешанными чувствами и старался ничего не анализировать и не гадать, что будет дальше, поскольку устал до дрожи в ногах, засыпал на ходу и явь, смешанная с дремой, рождала невообразимые фантазии.

К своей заимке я подходил уже на заре, то и дело протирая лицо снегом, чтоб не рухнуть где-нибудь под дерево и не уснуть.

Изба окончательно выстыла, но раненый лежал по-прежнему открытый, бледный, со спекшимися губами, в одной футболке с мокрыми пятнами от растаявшего снега, не спал и был в сознании.

Сразу бросилось в глаза, что бороды нет и чисто выбритые, проваленные щеки поблескивают от крема или какой-то мази.

- Передал? - спросил он, не поднимая век.

- На заимке уже никого не было, только слепая женщина.

- Я сразу же стал набивать печь дровами.

- Она послала собаку?

- Послала...

Но велела передать, тебе отказано.

- Что?! - он привстал.

- Отказано? Мне - отказано?!

- Так сказала.

- Ну, старая ведьма! - взъярился раненый.

- И сюда влезла! Будто она решает, кому отказать, а кому нет!

Остановил себя, лег и повернулся к огню.

Береста вспыхнула под дровами ярко, осветив пол избы, а в окнах заалело от восхода, и в этом красном пламени лицо охотника преобразилось, ожило, и я неожиданно еще раз узнал его, причем сразу и безошибочно.

Это был тот самый чекист с ранней сединой, один из тех, кто беседовал со мной в томском Управлении КГБ, а потом вышел проводить из здания.

Говорил какие-то добрые слова, успокаивал - в общем, душевный человек, "добрый" следователь...

Вчера, при свечке, он показался мне белобрысым, к тому же борода сильно меняла облик, но и признав в нем поджигателя и занимаясь перевязкой, я как-то не особенно вглядывался: никак не думал, что у него откроется еще одно лицо!

Теперь понятно, этот охотник выслеживал меня, журналы нес, порадовать хотел, но вчера сам угодил в ловушку.

И если так, то кто же стрелял в него? Выходит, только "каркадилы"! Только они сейчас хозяйничают в горах и держат под контролем зону от Манараги до перевала, только их охрана и разведка рыщет и сидит в засадах по рекам, долинам, тропам и прочим горным путям.

Но все, кто против "каркадилов" - автоматически мои друзья...

- Наконец-то восход, - перебил мои размышления чекист.

- Пожалуйста, открой мне солнце.

Я тут же вспомнил слепую старуху и выдернул пробку из угла: багровый, дымчатый диск заполнил все отверстие и сразу поблек огонь в печи.

- Ура! - сказал раненый и вскинул руки.

- Я встретил тебя!

У меня кожу свело на макушке: сказано было так проникновенно, величественно и одновременно просто, что я увидел перед собой настоящего солнцепоклонника - крамольника! В этот час вокруг был полный штиль, погода поворачивала на мороз, но я лицом ощутил легкое дуновение ветерка - необычного, видимого , больше похожего на дыхание, хотя в избе ничто не колыхнулось, как бывает от ворвавшегося сквозняка...




оглавлениеоглавление читать дальшечитать дальше


Сайт Сергея Алексеева: www.stragasevera.ru/
Заказать книгу почтой


Поделись ссылкой на эту страничку с друзьями:


Россия: Мы и Мир
Аз Бога Ведаю
Сокровища Валькирии
I. Стоящий у солнца
Сокровища Валькирии
II. Страга Севера
Сокровища Валькирии
III. Земля Сияющей Власти
Сокровища Валькирии
IV. Звездные Раны
Сокровища Валькирии
V. Хранитель Силы
Сокровища Валькирии
VI. Правда и вымысел
Анти-Карнеги
Сэнсэй. Исконный Шамбалы.
Жизнь и гибель трёх последних цивилизаций
Белый Конь Апокалипсиса
Застывший взгляд
Правда и ложь о разрешенных наркотиках
Оружие геноцида
Всё о вегетарианстве