Заказать книгу почтой

БАД NSP

• тест здоровья
• тест на вес

Натуральная косметика:

• Natria
• Tropical Mists
• Bremani

s реклама:



Заработать

• как создать сайт
• раскрутка сайта
• заработать в интернет

Цикл лекций по Общей Теории Управления



set реклама:

серебрянные кулоны-обереги

Цветок папоротника. Огненный символ чистоты Духа, обладает мощными целительными силами, дает человеку возможность отрыть духовные силы

x реклама: Оформить заказ на картотечные шкафы и архивные шкафы.


x Трейд-ин центр У-Сервис предлагает выкуп автомобилей ЮЗАО - поможем с оформлением кредита.


x

x

Verdana Tahoma Arial Georgia 9 10 11 12 14 16 18 20

"Правда и вымысел"

***

На четвертый год после явления Гоя, в субботний банный день, в самом начале вольного лета, когда река уже высветлилась, вошла в свои берега, и под таловыми кустами за поворотом начали брать язи, мы поплыли с дедом на рыбалку.

Клевало неважно - плоские, с мою ладошку, чебаки, окуньки, а потом и вовсе пошел ерш, ни один подъязок червя не трогал.

Обычно, дед или сматывал удочки, или переезжал на новое место, пока не находил рыбы.

Тут же сидел благостный, умиротворенный и даже ни разу не матюгнулся, хотя мелочь объедала наживку каждые три минуты.

- Ну что, Серега, мне пора! - сказал он где-то часа в три.

- Сиди, не сиди, а надо, срок пришел.

Одиннадцатое число сегодня.

Мы приплыли к нашей пристани, я собрал улов и побежал домой, а дед остался в лодке, мол, еще часик посижу, пока баня не вытопилась.

Потом я бегал за ним еще дважды: первый раз он и разговаривать не стал, сидел в лодке почему-то лицом к корме, лишь обернулся и глянул через плечо, когда я крикнул с берега, что батя в баню зовет.

Во второй раз меня послала матушка, сказала, уже белье собрано, покличь деда.

А надо сказать, баню он любил, уходил туда часов на пять, как на работу, и если на всю деревню разносился веселый разудалый мат, значит, мой дед парится.

Но после ранения дышать в парной ему тяжело стало, говорят, переживал сильно, пока не вырубил специальное окно, чтоб лежать в бане на полке, а голова на улице.

Обычно его батя двумя вениками охаживал, а дед кричал:

- Серега, ну-ка тащи мне воды!

Я приносил воды и поил дедову говорящую голову, в ковше лед брякал...

Сейчас дед сидел в корме лодки и пытался оттолкнуться от берега, однако было глубоко и весло не доставало дна.

Я удивился и засмеялся - лодка была привязана!

- Оттолкни-ка, меня, Серега! - он тоже развеселился.

- А ты куда, дед? - испугался я.

- Да пора мне!

- Матушка сказала, в баню надо...

- Некогда здесь, там уж попарюсь.

Там, Серега, бани тоже есть, только у самой реки ставят и по-белому топят.

Я почувствовал неладное, испугался еще сильнее и чуть не заплакал.

- Дед, пойдем домой, ну, пойдем...

- Какой же из меня ходок? - он засмеялся.

- Теперь ты ходи, а я домой поплыву! Плавать хорошо: сиди греби, да на берега смотри - красота!

- Так дом у нас там...

- Нет, Серега, мой дом теперь в другом месте.

Дед еще раз хотел оттолкнуться, но дна не достал и чуть не опрокинулся.

Подобной оплошности он никогда не допускал, однако еще больше развеселился, к тому же, колышек, за который была привязана долбленка, вырвался и потащился по берегу.

- Дед, ты куда? - лодку сносило, я пытался схватить веревку, но в руках оказывался песок.

- В рай поплыву! - засмеялся он и стал грести.

К тому времени я уже закончил первый класс и отлично знал, что рая нет, хотя дед был уверен и всегда говорил, что непременно попадет именно туда.

Даже если не будет молиться, как бабушка.

Я наконец поймал веревку с колышком, однако удержать долбленку не мог и упираясь, потащился следом.

- Нам сказали, рая нету и ада нету...

- Как это нету? Кто сказал?

- В школе говорили...

- Врут! А куда мы денемся после смерти? Ада нет, это точно.

Ад на земле, потому живем и мучаемся.

А когда люди помирают, то все сразу попадают в рай, и грешные, и безгрешные.

Ты никому не верь, Серега.

По секрету скажу, бывал я у самых ворот и туда заглядывал.

Рай, он не такой, как в Библии пишут.

Природа, как у нас, тоже река течет, Ура называется.

Меня туда одна женщина водила...

Он причалил долбленку бортом к берегу, воткнул весло в песок и стал рассказывать.

Я слушал его со страхом и восторгом.

И до сих пор, если эти два чувства испытываю одновременно, у меня всегда текут непроизвольные слезы и срывается дыхание.

Это было не увлечение рассказом - потрясение, так что я даже не заметил, как на берег пришел отец и не знаю, что он слышал, однако был испуган и неожиданно вмешался, стал чуть ли не насильно вытаскивать деда из лодки и уговаривать идти домой.

Дед сначала отмахивался, сердился, а потом вдруг подчинился и вылез на берег.

Отец взял его под руку, хотя нужды в том не было, вывел на кручу и повлек к дому.

Навстречу вылетела бабушка и до моих ушей долетела оброненная батей фраза:

- Неладно с ним, заговаривается ...

Потом это слово повторяли много раз, и все домашние были уверены, будто дед перегрелся в жару, получил солнечный удар и от того начал заговариваться, ибо то, что он поведал мне, - а отец, видимо, случайно подслушал, - не укладывалось в бытовую логику.

Они еще не знали, что дед через несколько часов умрет - об этом он сказал только мне.

Его пытались всячески успокоить, уложить в постель, и бабушка даже рюмку ему предлагала выпить.

А дед и без рюмки словно пьяный был, смеялся, ни на что не соглашался и требовал, чтоб пустили в баню.

Дескать, раз не дали мне сразу в рай поплыть да там попариться, попарьте здесь.

- Трофим, собирайся, пошли! - он порывался встать с лавки, но ему не давали.

- Баня же остывает, ты что? Да и время у меня мало, некогда! Белье возьми новое, чтоб не переодевать потом, а гимнастерку старую, в которой я с фронта пришел.

А то в другой одеже не узнают и не пустят.

Идем, попарь в последний раз!

Все это он говорил весело и даже радостно, а в доме был полный переполох.

Отец сдался и повел его в баню, но меня на сей раз не взяли, хотя мы года два уже ходили на первый пар втроем.

Однако, будто зачарованный, я не мог оторваться от деда, поплелся за ним и остался сидеть в предбаннике.

Скоро прибежала матушка и потащила меня домой.

- Дед сегодня умрет! - сообщил я и заплакал.

- Ты что говоришь? Типун тебе на язык! - насторожилась она.

- У дедушки солнечный удар .

Он отдохнет и все пройдет.

- Нет, он сегодня в рай поплывет, на реку Ура.

Ему Гой сказал.

Он смерти попросил, мучиться надоело, но Гой сказал, одиннадцатого умрешь, в субботу после бани, а пока живи.

- А кто это - Гой?

- Это такой человек.

Помнишь, приходил лечить? В шкуру заворачивал?

Должно быть, мать ничего не поняла, испугалась, что я тоже перегрелся и заговариваюсь, отвела на поветь в старую избу и затолкала в постель, после чего принесла кружку с молоком и хлеб, заставила съесть все при ней и спать.

Я плакал молча, молча же выпил солоноватое от слез молоко и забился под одеяло, хотя было рано, еще коростель на лугу не запел и солнце не совсем село.

Обиднее всего было, дед умрет и в рай уйдет без меня.

Он никогда не рассказывал про войну, и если у нас в доме собирались фронтовики и начинались воспоминания, дед ухмылялся, помалкивал и выглядел совсем не героически, особенно когда надевал пиджак с двумя медалями - "За Победу" и "За оборону Заполярья" - все, что заслужил на трех войнах.

Спустя много лет, по скудным свидетельствам бабушки и отца, я схематично восстановил события, произошедшие с дедом в первых двух войнах: на Первую мировую он пошел добровольцем, в пятнадцатом году, приписав себе возраст и, провоевав год, заболел тифом.

Его вытащили из вагона-лазарета и бросили на какой-то станции, предположительно, в Смоленской области - так поступали с умирающими, поскольку в поезде не хватало мест для раненых, которых еще можно было спасти.

Умерших тифозных с военных эшелонов хоронили какие-то местные службы, но дед еще дышал и потому его оставили на перроне до ночи.

А ночью на станцию пришла женщина и каким-то образом подняла и увела (или унесла) деда к себе в дом.

Там за месяц выходила, немного откормила и отпустила домой.

В Гражданскую его мобилизовали в белую армию, где он прослужил очень долго - аж два с половиной года - вроде бы каптером в пакгаузах, где хранилась конская сбруя (седла местным мужикам продавал за самогонку).

Но почему-то участвовал в боевых действиях партизанского характера, совершал какие-то длительные конные переходы по лесам и горам и даже получил пулевое ранение в предплечье.

Одно время я подозревал, что дед был в неком карательном отряде и однажды высказал предположение отцу.

Тот что-то знал, но всего выдавать не хотел и мои доводы отмел напрочь: дед в карателях не был! Но как-то раз проговорился, что дед чуть не уплыл с интервентами из Архангельска в Англию.

Уже и на пароход сел и какое-то имущество затащил, но все бросил и в последний момент сошел на берег.

Мол, жил бы сейчас где-нибудь в Лондоне и в ус не дул.

В общем, это был самый темный период в его жизни, и я долго думал, что скрытность его относительно службы у белых продиктована опаской: могли ведь арестовать, посадить, а то и вовсе расстрелять.

Судя по отрывочным рассказам бабушки, он дезертировал из белой армии, когда она развалилась, и прибежал прятаться в родную деревню, но не домой, а к своей невесте, то есть к моей бабушке.

Как раз в субботу, в бане еще было жарко и его ночью отправили мыться - сильно завшивел.

А бабушкин брат Сергей (в честь которого назвали меня), в это время был красным партизаном и пришел из леса, тоже в баню.

И прихватив там белого дезертира-деда, поставил расстреливать к дубу, стоящему в палисаднике.

Бабушка упала брату в ноги, вымолила жизнь жениха, но Сергей увел деда к партизанам, где он несколько месяцев таскал на себе станину станкового пулемета, пока красные не победили.

И таким образом как бы искупил вину.

На Вторую мировую его взяли в сорок втором, на Се-верный фронт, а через два года позиционной войны, (дед таскал на себе минометную плиту), где-то в сопках он со своим расчетом попал в засаду под пулеметный огонь, получил ранения в грудь и ногу, и пролежал в лесу четверо суток, ожидая смерти.

(С тех пор он любил и насвистывал песню "Черный ворон".) Но почему-то не истек кровью, хотя даже перевязать себя не мог, и не умер, когда его товарищ, тоже тяжело раненный, погиб.

Еще троих убило сразу.

И вот на пятые сутки, ночью на сопку послали солдат, чтоб вынести миномет (не убитых, возможно, потому на севере их кости до сих пор лежат не похороненными), а они нашли деда живым и притащили вместе с оружием.

После госпиталя в Архангельске (опять в Архангельске!), отправили домой умирать - привезли на подводе едва живого.

Это все, что было известно из скупых, случайных рассказов самого деда и старика Кафтанова, который воевал имеете с ним и тоже был немногословным.

В тот субботний день одиннадцатого июня, когда дед получил солнечный удар и стал будто бы заговариваться, на самом деле рассказал мне то, о чем все время молчал, ибо знал, что сразу же определят какую-нибудь душевную болезнь или в лучшем случае скажут, перегрелся.

И уши выбрал для откровения мои, наверное знал, что никто другой не поверит.

Так вот, после того, как минометный расчет попал в засаду и был расстрелян, на сопку взошла женщина в чудной, непривычной одежде - ярко синем плаще, наброшенном на плечи, причем, очень длинном, так что полы волочились по мхам.

Она будто плыла, поскольку не видно было, как переступает ногами.

Сначала дед подумал, пришла какая-то местная, из племени саами - они иногда появлялись на передовой, маленькие, невзрачные люди в пестрой одежде и в любое время года в теплых разукрашенных головных уборах.

Однако когда она приблизилась, дед увидел, что эта женщина высокая, статная, без платка и волосы длинные и желтые, а не рыжие, как у местных, и на лицо русская.

Сначала ему показалось, женщина ищет раненных, потому что останавливалась у трупов, и долго всматривалась, вероятно, определяла, жив или нет, а потом зачем-то набрасывала полу плаща на лицо.

Потом подумал, это ходит сама Смерть и окликнул, мол, иди сюда, они все мертвые, а я еще живой, грудь печет, мучаюсь, помоги.

Она услышала, однако подошла не сразу, прежде возле убитых постояла и вроде бы даже молча поплакала.

А когда наконец приблизилась и присела на камень в изголовье, дед увидел, что она не призрак, а совершенно реальный человек, разглядел даже легкие морщинки у ее глаз, невысохшие слезы на щеках и мох, приставший к полам плаща.

- Ты Смерть? - все-таки спросил.

- Нет, я жизнь после смерти, - сказала она.

У деда в военном билете в графе "образование" было написано "негр", что означало неграмотный.

В вопросах философии он был не силен, вычурных словосочетаний не понимал и потому сердился, требовал, чтоб говорили по-русски и толково.

Тогда он добивал третью войну и твердо знал, что никакой жизни после смерти не бывает: на его глазах медленно или мгновенно погибли сотни человек, и ни одна душа не вылетела из тела, чтоб обрести другую жизнь, в раю или аду.

Дед допускал, что она, душа, в человеке существует, но бесплотная, а бесплотной, пусть даже вечной жизни, он не хотел ни в каком виде.

Ну что толку? Ни жену обнять, ни с удочкой посидеть на бережку, ни кадушку смастерить, ни даже в баньке попариться.

Будешь ходить, как тень да живых людей пугать.

Потому сказал этой женщине определенно:

- Ты знаешь, я после смерти жить не хочу.

Мне бы уж к одному концу - или туда, или сюда.

Она сорвала мох с камня, на котором сидела, вытерла кровь с груди и ноги и мхом же раны заткнула.

- Ну так вставай, пойдем со мной.

Да в землю смотри, глаз не поднимай.

Дед вспомнил, как его, тифозного, подобрала женщина на станции, когда бросили умирать, решил, что опять повезло.

К своему удивлению, поднялся на ноги и пошел.

Идут, а женщина время от времени спрашивает:

- Ты жив еще, воин?

- Вроде, живой, - говорит дед, а сам не знает: состояние какое-то непривычное, раны горят, а наступать на ногу и дышать вроде и не больно.

- Ладно, - говорит, - идем дальше.

Но не забывай, гляди под ноги и обратную дорогу не запоминай.

Сколько и в каком направлении они шли, он не помнил, видел лишь, что под ногами то мшистые болота с клюквой, то камни в голубых лишайниках, то брусничник со спелой кровяной ягодой - от земли, сказано, глаз не поднимать.

Наконец, остановились у какого-то ручья, женщина в последний раз спрашивает, жив ли он.

- А вроде ни живой, ни мертвый.

- Дед осмотрелся по сторонам - кругом сопки, лес и никакого жилья.

- Ты скажи, куда завела?

- К истоку реки Ура, - сказала она.

- Отсюда начинается путь в небесное воинство.

Видишь, стоим у самых ворот? А поскольку ты до сих пор не умер, то дальше тебе дороги нет.

Дед понял, что стоит у ворот рая, однако в его представлении он должен был быть чисто библейским, с садами и всякими диковинными растениями, как на юге, а тут сосны, елки, камни да мох.

И холодно, потому что октябрь месяц, а он без шинели, в одной гимнастерке, и то рваной и окровавленной.

Да и ворот никаких не видать, разве что над речкой прошлогодним снегом тонких березок нагнуло до земли, и стоят они, как арки.

Хотел, говорит, попить из ручья, а женщина не дала, мол, живым из этой реки пить нельзя.

- Ну а войти погреться-то можно? - спросил дед.

- Там тепло?

- Тепло там лишь мертвым, - с сожалением сказала женщина.

- Пускай хоть одежу какую дадут.

Кровь потерял, мерзну.

- Так нет там никакой одежды...

- Чего же привела сюда?

- Пожалела, - говорит.

- Думала, умрешь по дороге, а ты жив остался.

Сердце у тебя крепкое.

- И что мне теперь делать?

- А придется в ад возвращаться и жить.

Как срок настанет, придешь сюда, к истоку, на это самое место.

Спросят, как нашел, скажешь, Карна дорогу показала.

- Так ты не велела дороги запоминать! Как же найду?

- Когда время наступит, найдешь.

А не велела запоминать, чтоб раньше срока не явился.

Он и спросил, когда будет срок, но Карна говорит, не скажу, а то ждать начнешь и жизни никакой не будет.

Ступай, мол, назад, где лежал, и жди, за тобой придут и в госпиталь отправят.

Дед развернулся и пошел.

оглавление читать дальше

Поделись ссылкой на эту страничку с друзьями: