перейти на главную

Globus in Net | Книги по интересам

Сокровища Валькирии

Заказать книгу почтой

Партнеры:

витамины


БАД NSP


Натуральная косметика:







Заработать

Создание собственного сайта для заработка

  • как создать сайт
  • раскрутка сайта
  • заработать в интернет




sp:

m:




Акадения управления

Лекции генерала Петрова

Цикл лекций по Общей Теории Управления




set:

"Правда и вымысел"

Валек - золотая рыбка

Мы умирали с дедом в феврале 1957 года: он от тяжелых фронтовых ран, а я - от никому не известной и не понятной болезни.

У деда в госпитале отняли половину легких, вторая половина сейчас отекала и до смерти оставалось совсем немного, однако из-за сильного и мощного сердца он справлялся с удушьем и порой даже начинал разговаривать со мной бодрым прерывистым шепотом.

Я лежал пластом, как парализованный, утратил дар речи, не двигался, не испытывал никакой боли, возможно потому, что был ледяной и по выражению матушки, таял, будто весенняя сосулька.

Однако при этом обостренно видел, слышал и чувствовал все, что вокруг происходит.

Дед привык умирать, а я еще не знал, что это такое, поэтому мы оба хладнокровно лежали и ждали последнего часа.

Хладнокровно в прямом смысле, потому что температура у меня упала до тридцати четырех градусов.

Бабушка днями и ночами стояла на коленях перед иконами в горнице, где был дед, но молилась за меня, и то ли от отчаяния, то ли по незнанию просила боженьку внука оставить, а деда прибрать, причем, обращалась к нему без всякого страха, как-то по-свойски, будто с соседом договаривалась.

Отец все время тулупа не снимал, куда-то ездил на лошади, искал врачей, но возвращался один и громко матерился; матушка, если не суетилась по хозяйству и не пестовала братьев-двойняшек (сестра уже ходила в школу и жила на квартире в Торбе, за семь километров), то сидела возле постели, грела мои руки и крадучись плакала потом в закутке.

Никто не знал, сколько нам оставалось жить, пока отец наконец-то не привез откуда-то фельдшерицу, большую, румяную тетку.

Она посмотрела мне в рот, в глаза, перевернула с боку на бок, словно трупик, смерила температуру.

- Не долго осталось.

- будто утешила она родителей.

- Холодный, с такой температурой не живут.

К деду не прикоснулась, лишь взглянула издалека.

- До вечера не дотянет, - определила ему срок.

- Вот-вот отмучается.

И выписала нам обоим справки о смерти.

Это чтобы лишний раз не ехать за сорок пять верст по метельной февральской дороге.

В то время мои родители еще безоглядно верили в медицину и после такого заключения в доме сразу стало тихо, заговорили шепотом, но я все слышал.

Матушка готовилась бежать в Торбу за моей сестрой и чтоб дядя Саша Русинов сообщил родне.

Он был образованный, работал начальником лесоучастка, и у него в конторе был единственный телефон.

- Ничего, Серега.

- громко сказал дед, когда отец повез фельдшерицу в обратный путь.

- Весна скоро, река разольется.

Мы с тобой на рыбалку поедем.

Поймаем рыбу валек.

Я знаю место, где она клюет.

Про эту невиданную рыбу он говорил давно, все собирался выловить ее в нашей реке Чети, искал место, где водится, однако так ни разу и не поймал.

И никто у нас в округе валька не то, что не ловил, а и слыхом не слыхивал.

Дед любил рассказывать про эту рыбу, но только когда мы оставались вдвоем в лодке, где-нибудь под крутояром, подальше от чужих ушей, и еще всегда предупреждал, чтоб я держал язык за зубами.

По его словам, валек отличается от других рыб не размерами, красотой или вкусом, а тем, что по достижению определенного возраста приплывает в реки из океанских глубин один раз в жизни, чтоб наглотаться золотых самородков.

Рыба эта точно знает все речки, ручьи и проточные озера, где есть россыпи, и если поймал, значит, тут и золото ищи.

Причем, ее ничто не задержит - ни пороги, ни высокие водопады, ни мели, только б воды было с вершок, везде пройдет, перепрыгнет.

Заходя в реки через холодные северные моря, в поисках россыпей, поднимается до самых Саян и Алтая.

Бывает, ловят валька даже в горных ручьях за многие тысячи километров от моря.

А наглотавшись золота, спускается эта рыбка вниз и возвращается в океаны, где и живет до смерти на страшной глубине, никакой сетью не достанешь.

Вот она-то и есть сказочная золотая рыбка!

Если поймать валька и вспороть, можно найти до горсти самородков.

Дед объяснял пристрастие этой рыбы к драгоценному металлу не жадностью, как бывает у людей, а жестокой необходимостью: золото выполняло роль балласта, чтоб спускаться на дно океана за каким-то специфическим кормом.

Размером она была не крупная, ровно сорок сантиметров, как на подбор, и вес имела не большой, до двух фунтов, потому без дополнительного груза спуститься глубоко не могла.

А если она не поест этого корма, то не может отметать икру, то есть размножаться.

Так что, чем больше в желудке золота, тем дольше валек может оставаться на дне, кормиться и продлять свой род.

Однако же иные рыбы от жадности глотали такие крупные самородки, что потом всплыть не могли и погибали от высокого давления.

Мой дед не был наивным фантазером, никогда не тешился несбыточными надеждами, а скорее относился к реалистам и прагматикам, ибо жизнь прожил суровую, но при этом не утратил природного любопытства.

Поймать валька он рассчитывал по чисто практическим соображениям: найденное золото думал сдать государству, а на положенные двадцать пять процентов купить отцу мотоцикл - ни охотой, ни рыбалкой, ни бондарным промыслом заработать на него было невозможно.

Дело в том, что однажды ему стало совсем худо, и дядя Саша Русинов повез его на мотоцикле в больницу.

Едва они помчались на этой двухколесной чудо-технике, как у деда прекратилась одышка, он в буквальном смысле ожил, сидел в заднем седле, смеялся и пел, а когда приехали в больницу, велел поворачивать назад.

Он верил в мотоцикл, как в лечебное средство.

Вечером дед не умер, но мне стало еще хуже.

Однако я по-прежнему не чувствовал боли.

Оказывается, у меня закрылись глаза, и почти исчезло дыхание, чего я не заметил.

Чудилось, что на улице весна, разлив, мы с дедом сидим под яром в долбленке и ловим рыбу валек.

Хорошо и страшно, потому что вода вокруг вспучивается, крутится глубокими воронками.

Я был на рыбалке и одновременно слышал и будто бы видел, что происходит вокруг.

К вечеру пришли мои крестные - дядя Анисим и тетя Поля Рыжовы, наши единственные соседи: деревня была всего на два двора.

Они сели возле меня и, кажется, просидели всю ночь.

Месяца за три до болезни я страшно захотел соли и начал есть ее горстями.

Родители это заметили, сперва даже посмеялись, затем поругали и спрятали солонку - я стал воровать.

Сначала из мешка в старой избе, но когда и его убрали, то у коров из яслей, где лежала огромная серая глыба.

Брал молоток, пробирался в стайку, откалывал кусочки и сосал, как леденец.

До сих пор помню этот потрясающий и притягательный вкус; ничего кроме соли, я не ел с такой жадностью и страстью ни в детстве, ни потом.

У коровьей глыбы скоро был пойман с поличным, лавочка и тут закрылась и тогда я стал бегать к крестной.

Тетя Поля в тайне от всех насыпала мне маленькую синюю плошку и это было лучшее угощение.

Однако дядя Анисим увидел это дело, и настрого запретил давать мне соль.

Я был уверен, что заболел только по этой причине.

И чтобы вылечить меня, надо-то было всего - дать горсть соли.

Но об этом никто не знал, а если я начинал просить и говорить, что поможет только соль, никто не верил - мало ли что больной ребенок говорит...

Тетя Поля сидела возле постели и мне хотелось попросить у нее хотя бы крупинку, но язык уже давно не шевелился и голоса не было, а сами они не догадывались, что мне нужно.

Так я дожил до утра и на восходе солнца, когда буран ненадолго улегся, к нам и явился этот человек.

Сначала я его только слышал - тихий, гудящий голос, объясняющий бабушке, что ему не холодно, он ничуть не замерз и чаю пить не станет.

Он был странно одет: белая, шелковая рубаха с пояском и цацками, а сверху большой ямщицкий тулуп нараспашку.

И на ногах, в мороз и ветер, красные хромовые сапоги в обтяжку!

Мы жили на границе двух районов, на единственной в наших местах дороге, и то зимней, конной.

Проезжий народ заходил к нам погреться и потому самовар или на худой случай, чайник, были всегда наготове.

Обычно путники снимали тулупы, валенки (чтоб скорее согрелись ноги), усаживались к печи, матушка наливала им чаю из шиповника с медом и подавала горячие кружки.

Этот путник даже не присел с дороги, хотя был пеший, только шапку снял, тулуп в угол скинул и будто бы сразу определил, что в доме кто-то умирает.

Отец еще не вернулся и потому бабушка, как большуха, встретила этого странноватого гостя настороженно и поначалу вроде бы скрыть попыталась семейное горе.

Однако путник без спроса вошел в комнату и склонился надо мной.

Причем, так низко, что я ощутил его лицо над своим и открыл глаза.

Скорее всего, это был старик, по крайней мере, в памяти осталась густая, крепкая, словно из проволоки, и совершенно белая борода с большими усами, длинные, с сильной проседью волосы, однако мне до сих пор кажется, что он не был старцем и вообще старым человеком.

Я не запомнил лица, или его черты потом стерлись в сознании; остался лишь некий образ - орлиный, пугающий и одновременно завораживающий.

Он распрямился и, постукивая палкой об пол, опять без позволения, зашел к делу в горницу, по-хозяйски притворив за собой дверь.

Мать с бабушкой должно быть, сробели, ничего ему не сказали, зато обрадовались, что я открыл глаза.

Стояли возле постели, звали меня по имени, просили сказать что-нибудь, но сами косились на дверь горницы, тревожно переглядывались, а путник все не появлялся.

Представление о времени исказилось, я осознавал лишь день и ночь, и сколько пробыл незнакомец у деда, отметить не мог.

Матушка потом говорила, часа три, но мне показалось, он зашел и тут же вышел.

Что он там делал, никто не видел и заглянуть в горницу не посмели, даже моя смелая и властная бабушка, которая опасалась, как бы этот прохожий чего не украл да не ушел через окно.

Воров и разбойников в наших краях хватало, потому что в окрестных леспромхозовских поселках полно было вербованных и сибулонцев - зеков, когда-то отсидевших в Сиблаге и осевших по деревням.

И даже при этом она не насмелилась хотя бы подглядеть, что происходит в горнице и только ворчала:

- Ну что вот, а? Что они там шушукаются, лешаки? Может они знакомые?..

И Семен не зовет...

Кабы дурного ничего не сделал.

Глаза-то у него черные, цыганские.

Деда моего звали Семен Тимофеевич...

Когда же гость наконец вышел, то сразу стал командовать.

- Положите их вместе.

В одно помещение!

- Да ведь нехорошо будет, - воспротивилась бабушка.

- Нельзя ребенку смотреть, как дедушка помирает...

- Он не помрет, - заявил незнакомец.

- А вдвоем им легче бороться будет.

Перекладывайте мальчишку в горницу!

Матушка подняла меня вместе с одеялом, перенесла и уложила на бабушкину постель, напротив деда.

Я обрадовался, хотел протянуть к нему руку, но не смог.

Однако я заметил, что дед повеселел.

- Ладно, потом и поручкаемся.

- сказал он.

- Когда сила появится.

Незнакомец развязал свою котомку, достал кисет, и оттуда не табак извлек, а горсточку крупных кристаллов.

- Ну-ка, открывай рот! - приказал.

- Да только не глотай.

Через секунду у меня был полный рот соли! Я стиснул зубы, чтоб не отняли, поскольку бабушка уже сделала строгое лицо и завела:

- Что ты дал-то ему, лешак?

- Соли дал, - обронил путник, наблюдая за мной.

- Захочешь воды - скажешь.

Я не пил уже несколько дней...

- Да разве можно робенку столько давать? - возмутилась бабушка и двинулась ко мне.

- Можно, если просит.

Вы посмотрите кругом, метель второй месяц, солнца нет, как же без соли?

- Да где это видано?..

- Мальчишка просил?

- Просил, дак ладно ли...

- Ладно! А вы не дали! Ох, темнота кромешная...

Ребенок знает, что хочет.

И лучше вас!

- А ты кто будешь-то? Лекарь, что ли?...

- Я и лекарь и пекарь! - огрызнулся путник.

- Болезнь запустили, оголодал ребенок, теперь одной солью не обойдешься.

Тело лечить надо!

У него жила иссохла.

Тем временем я рассосал всю соль, дотянулся до рта и показал, что хочу пить.

- Чего маячишь-то? - ворчливо спросил путник.

- Чего надо? Если воды хочешь, так и скажи.

- Пить хочу! - неожиданно для себя выдавил я.

- Ну вот! А я уж думал, ты язык проглотил! - забалагурил он.

- Ну-ка, дайте парню воды!

Матушка стала поить меня из ложки, а бабушка увидела, что я зашевелился и заговорил.

Теперь она наконец-то подобрела к путнику и сдалась.

- А как тело-то лечить?

- Как лечить...

Побегать придется.

- Дак побегаем, коль надо.

- Ну-ка, покажите мне скотину! - вдруг велел путник.

Бабушка накинула полушубок и безропотно повела его во двор.

Обычно привередливая и строптивая, она теперь была готова на все и даже не спрашивала, зачем незнакомцу потребовалась наша скотина (ее особенно чужим не показывали, колдунов боялись, которые могли изрочить корову - молоко присохнет или не растелится).

Они скоро вернулись, гость был озадачен.

- Не годится.

Нужен красный бык.

- Да где же его взять? - охала бабушка.

- Я красных и не видала сроду...

- Не знаю, думайте, вспоминайте, ищите.

Чтоб обязательно красный, без единого пятнышка.

Иначе парню не встать на ноги, так и останется лежнем.

Я слышал, как мать с бабушкой начали вспоминать, у кого по деревням какой масти скотина, и все получалось, только красно-пестрая.

А путник твердил про красного быка и заставлял думать.

Наконец, матушка вспомнила, что в Чарочке у Голохвастовых красная корова и вроде бы без пятен.

И вдруг у них есть прошлогодний бычок?

- Хозяина нет, кто поедет? - загоревала бабушка.

- А до Чарочки двадцать верст...

- А ты сходи и приведи! - приказал путник.

- Хочешь, чтоб внук поднялся - иди.

Та было засобиралась, однако передумала и послала матушку - должно быть, все-таки опасалась оставить на нее избу и больных.

Мать оделась, заглянула в горницу, погладила меня по волосам.

- Я скоро, Серенька, потерпи....

Тем временем бабушка крадучись от чужака в доме достала из сундука старый медный чайник, в котором хранились деньги (копили на мотоцикл), вынула все, что там было, даже мелочь, отдала матери, заплакала, зашептала:

- Ой, боюсь я его, вон как зыркает.

Не знаю, к добру ли, к худу принесло лешего.

Да ведь что нам робить-то? Ой-ей-ей...

Ну, иди с богом, уж как-нибудь...

Матушка поцеловала меня и пошла.

- И гляди, комолого не бери! - вслед ей сказал путник.

- Обязательно, чтоб с рогами был.

- Господи, боже мой! - только и ахнула бабушка.

- Еще и с рогами надо...

И мать ушла за красным быком.

Она так любила нас, что сказали бы ей привести зеленого, она бы нашла и привела.

А путник зашел в горницу с поленом, бросил его вместо подушки, лег на пол и захрапел.

Бабушка не утерпела, на цыпочках к дедовой постели подкралась, разбудила и что-то долго шептала, косясь на незнакомца.

- Иди, ступай, - отчетливо сказал дед.

- И не чеши языком.

Чего разбудила-то? Сон хороший видал, Карна приходила.

Тогда я еще не знал, кто это - Карна, однако бабушке это имя было известно, поскольку она тут же надулась и сердито зашвыркала носом.

- Ладно, будет, - проворчал дед.

- Быка-то нашли?

- Валю в Чарочку послала, - призналась бабушка.

- Все деньги ей отдала...

- Зачем все-то?

- А ежели он разбойник какой? Трофима нет, перебьет нас, да и поминай как звали.

Ты глянь-ко, ведь истинно лешак, а зыркнет, так страх берет.

Ведь что сказал? Чужих в избу не запускайте, мол, чтоб меня тут никто не видал.

И никому словечка не скажите про меня!...

Это на что ему, чтоб не видали, не слыхали? Ох, худое замыслил, лешак...

- Он не разбойник, - рассудил дед.

- И не лешак.

- Ну, бродяга, или сибулонец...

- И не бродяга.

Он человек другой породы.

Слушайся его и не перечь.

Бабушке и это не понравилось, но из-за своего характера согласиться и промолчать не могла.

- У ихнего брата одна порода: ходят да смотрят, что плохо лежит, - умышленно громко заворчала она и ушла, по путник не проснулся.

Отец увез фельдшерицу и приехал немного выпивший, ввалился в горницу прямо в тулупе, схватил мои ладони своими горячими руками.

- Живой, бродяга...

И лишь потом увидел незнакомца.

Отец был человеком вспыльчивым и даже отчаянным, если его раскачать.

Сам драк не затевал, но если за живое задели, тогда держись, биться будет насмерть.

Возможно, потому отца считали смелым и дерзким человеком, хотя на самом деле сам он так о себе не думал, и я не раз был свидетелем, как он проявлял чудеса смирения, чтоб не ходить в рукопашную.

Тут он вдруг сробел, растерялся, к путнику даже не подошел, ничего не спросил (почему это чужой человек в горнице спит?), только посмотрел на него внимательно и чуть ли не убежал.

Я слышал, как они шептались с бабушкой, но одновременно ревели оголодавшие братья-двойняшки, так что я ничего не разобрал.

Потом выяснилось, что отец распряг измученного коня, завел в стойло, а сам встал на лыжи и ушел в Яранское, искать красного быка, потому что только там имелась скотина подобной масти.

И будто в прошлом году он сам видел годовалого быка у Пивоваровых и еще удивился, какой он красный и яркий.

Отец всего лишь четыре года ходил в школу и даже в армии не служил из-за сожженной в детстве, изувеченной левой руки, однако при всей кажущейся темноте, всю жизнь тянулся к знаниям, много читал и искренне верил в науку.

Особенно после того, как год назад в космосе появился первый искусственный спутник.

Хорошо помню, как он несколько ночей не спал, бегая под звездным небом, и всем спать не давал, кричал, прыгал, хохотал, а потом играл на гармошке и раззадоривал матушку - говорил, что отмечает праздник человечества, но бабушка издыхала: мол, в отца бес вселился.

Ко всякой ворожбе и колдовству он относился с усмешкой, людей, которые верят во все это, считал дураками.

И потому оставалось загадкой, что с ним сделалось, если он вдруг бросился искать красного быка.

Матушка вернулась через сутки ночью с пустыми руками, оказывается, успела обойти несколько деревень, добралась чуть ли не до райцентра, пересмотрела полсотни быков, своих и колхозных, однако такого, как требовал путник, нигде не было.

Ей советовали сходить в Черный Яр, в другой район, где якобы видели совершенно красного теленка, только неизвестно, быка или телку.

И вот теперь матушка примчалась, чтоб глянуть, что дома творится, перевести дух и бежать дальше.

Путник все это время проспал на полене и наконец-то проснулся, встал сердитым, от еды отказался, только ковш воды из кадки выпил и начал ругаться на матушку, дескать, темные вы и полоротые люди, даже красного быка не можете найти.

И сказал потом, постукивая пальцем по столу:

- Если к утру не приведете мне быка, я пойду и найду сам.

Но тогда вашего мальчишку заберу и уведу с собой.

Женщины перепугались, бабушка немедля запрягла отдохнувшего коня и поехала, как в сказке, - куда глаза глядят.

Матушка, видимо, решила задобрить гостя, на стол собрала, выставила бутылку водки, но тот пить-есть решительно отказался, дверь в горницу прикрыл, чтоб мы с дедом ничего не слышали, и начал с матерью какой-то разговор.

Бубнили они долго, чуть ли не до утра, пока отец не пришел.

- В нашем районе красных быков нету! - заключил он и пошел смотреть, жив ли я.

Куда ездила бабушка, неизвестно, однако к восходу поспела, и когда ее увидели в окно, дома сразу же возник радостный переполох: за санями шел бык, привязанный к пряслу.

- Ведет! Ведет быка!

Отец с матушкой выбежали на улицу, а гость, говорят, даже в окно не посмотрел, только покряхтел и начал собираться.

- Ладно, полоротые, сидите и ждите.

Сам пойду! - сказал он, когда все вернулись в избу.

- Дак чем этот-то не подходит? - возмутилась и перепугалась бабушка.

- Ведь ни пятнышка на нем, с рожищами этакими и весь красный!

Я же за него, лешака, столь денег отдала!

- А на лбу у него что?

- Дак звездочка на лбу! И то махонькая!

- То-то и оно! - путник зашел в горницу и сунул мне в рот всего один кристалл соли.

- Это значит, бычок родился ночью.

А надо, чтобы на заре!

Хлопнула дверь, и в избе наступила полная тишина.

Должно быть, родители сели за стол, советоваться.

Они всегда так делали, если требовалось обсудить что-либо важное, однако дед проснулся, откашлялся и кликнул бабушку.

- Вы там особенно не суетитесь, - сказал спокойно, без одышки.

- Не найти нам быка.

Пускай он приведет.

- Он-то, лешак, приведет! - сразу завелась бабушка.

- Да ведь Сережку заберет за этого быка! Сказал: ежели сам найду, мальчишку с собой уведу!

- Так и так его уведут.

Пускай уж он возьмет.

- Как - уведут!?

- Ну, вырастет, найдется ему девка какая и уведет! - засмеялся дед и ко мне повернулся.

- Ты-то как хочешь? Жениться или по свету походить?

- Сам всю жизнь бродяжил! - закипятилась она.

- Сколь ты дома-то прожил, лешак? То война, то промысел, то и сказать грех - бабенки гулящие.

И не лежи сейчас, дак убежал бы опять куда!

- Да будет тебе! - добродушно отмахнулся дед.

- Раз парню судьба такая выходит, ничего не сделаешь...

Бабушка видела, что мы оживаем, и уже ничем жертвовать не хотела.

- Ты что же, внука ему отдашь? Чего он такого сделал, чтоб робенка забирать? Да где это видано?! Вы, должно, сговорились с ним!

Дед завернул таким матом, что бабушка сердито засопела и умолкла - вот это была игра слов! Однако не надолго, скоро опять подсела к деду, спросила примиряюще:

- И на что ему бык-от? Вот заладил, ищи ему быка да и все.

Как это он лечить собирается?

- Не наше дело, не лезь, - спокойно посоветовал дед - тоже не хотел ссориться.

- Ничего мы не понимаем в этом деле, и понимать нам не надо.

Вылечит, и ладно.

- А вы про что с ним три часа кряду разговаривали? - подозрительно спросила бабушка.

- Ты его знаешь, что ли?

- Его не знаю, а людей из их племени встречал.

- Это что за племя такое?

- Ну есть такое племя, на нас не похожее.

Гои называются.

- Дак чего, нерусский он, что ли?

- Почему нерусский-то? Русские они...

- Что-то я не слыхала про этакое племя...

- Да ты много чего не слыхала и не видала...

- И где они живут?

- Кто их знает? Везде живут, ходят, ездят...

- Значит, цыгане! - определила она.

- Я так и думала! То-то гляжу, зыркает!

- Не цыгане они! - дед что-то скрывал и потому терпел, еще не ругался, но был уже на пределе.

- Порода такая, гои.

Хорошие люди, совестливые, дурного не делают, живут по справедливости.

И больше ничего не знаю.

- Знаешь, да сказать не хочешь! - не унималась бабушка.

- А то бы три часа сидели шушукались...

Тебя от тифа в гражданскую кто вылечил?

Тоже эти гои? Уж не от нее ли лешак этот явился? От старухи-то, с которой ты робенка прижил?

Дед даже материться не стал, махнул рукой, отвернулся к стенке и замолчал, а бабушка закусила губу, взяла красного быка со звездочкой в повод и повела назад, откуда взяла.

Тогда я еще не знал, что приключилось с дедом в гражданскую войну, об этом в семье никогда не говорили, и не понимал бабушкиной подозрительности и пытливости, однако с той поры запомнил это слово - гой, и когда сказки читал, где баба-яга спрашивала, мол, гой еси, добрый молодец, то сразу вспоминал этого путника и все понимал.

Но однажды на уроке, кажется, во втором классе, кто-то спросил, что это значит, и учительница неожиданно заявила, дескать, это просто игра ничего не означающих слов.

Согласиться с таким суждением я не мог, поскольку Гоя видел живьем, а "еси" знал из молитвы, которую слышал каждый день и знал назубок: "Отче наш! Еже еси на Небеси...".

Чтоб было понятнее, бабушка переводила для меня молитвы, и это звучало так:

"Отец наш! Ты есть на Небе".

Потому баба-яга не играла в слова, а конкретно спрашивала - гой есть, добрый молодец, или нет?

Все эти свои знания я и вывалил учительнице.

Реакция оказалась непредсказуемой: батю вызвали в школу и стали ругать, что у нас в семье мракобесие и религиозная пропаганда.

В общем, он вернулся домой и с помощью ремня объяснил мне, чтоб научился держать язык за зубами и в школе не разбалтывал, чему учат и что говорят в семье.

Но это уже было потом, а сейчас бабушка свела негодного быка, вернулась еще более сердитая и заявила решительно.

- Хоть какие они, эти твои цыгане совестливые, а внука своего не отдам! И не надо нам ихнего быка и лекарства!

- Я говорил, не цыган, он, а гой, - терпеливо напомнил дед.

- Все одно, ко двору близко не подпущу! Пускай идет со своим быком...

- Лучше пусть внук помрет, что ли? - взвинтился он.

- Или лежнем на всю жизнь останется? Раз обычай у них такой - на ноги поднимет, пусть забирает.

Худого не будет, а может, внук через него в люди выйдет, мир посмотрит.

- Вот, опять свое начал, - забранилась бабушка.

- Вечно путаешься с кем попало, всяких цыган в избу пускаешь.

А ведь старик уже, три войны прошел...

На сей раз дед запышкал, словно рассерженный медведь и подтянул к себе еловый батожок.

Нелюбовь к цыганам у нас в семье началась с того, что месяцев в восемь они меня чуть не украли.

Я не помню этого случая и знаю по рассказам, что к нам в деревню на ночевку заехали цыгане.

Это был какой-то не покорившийся власти табор - им после войны запретили кочевать, а они будто уходили в дали несусветные - аж в Сербию.

Цыгане встали за поскотиной и развели костры, но попросили, чтоб детей с одной старой цыганкой пустили переночевать в избу - дело было зимой.

Бабушка как чувствовала неладное и пускать не хотела, мол, вшей натащут и украдут что-нибудь, однако дед на правах главы семьи разрешил.

Около десятка цыганят поместилось на печи и полатях, двух грудничков положили на топчан за печкой, а сама цыганка пристроилась на полу.

Бабушкино сердце не выдержало, раздобрилось.

Сначала она подала детям миску с медом (была своя пасека и добра этого хоть залейся), затем предложила чаю цыганке, наконец, разговорилась, начались гадания по картам, по черной книге и по руке, и в результате все узнали свою судьбу, в том числе, и я.

Цыганка сулила мне жизни семьдесят шесть лет и смерть от воды - она всем щедро раздавала сроки жизни, богатство и счастье, даже корове, которая должна была принести скоро двух телят и даже отцовой Карьке, казенной сельповской кобыле, много лет не жеребившейся.

Несмотря на свою либеральность, дед на ночь выставил караул - послал отца на двор, охранять хозяйство.

Под утро двое цыган сделали попытку приблизиться к конюшне, видно, высмотрели красивую на вид, но с перебитым задом Карьку, однако на встречу им вылетела спущенная свора собак и отец с ружьем.

Поднялся лай, шум и в это время старая цыганка начала будить и собирать детей в потемках.

Мать почувствовала опасность, встала и зажгла лампу и тот момент, когда старуха с двумя грудничками на руках и выводком цыганят выпрастывалась на улицу.

Вместо меня в зыбке лежало полено, завернутое в пеленки! Цыганские дети не плакали, и потому мать сориентировалась, вырвала из рук воровки орущий сверток.

Тут все повскакивали, начался крик, бабушка пошла в атаку с ухватом, прибежал отец.

А в таборе уж и кони запряжены и взнузданы, забросили детей в повозки и взмахнули бичами.

Когда родня немного пришла в себя, меня развернули и тщательно осмотрели.

Все определили, что это я, однако бабушка засомневалась - вроде, и родинка на щеке была чуть ниже, и глаза вместо голубых стали синие, и мягкие, белые волосенки на голове будто бы потемнели.

Несколько дней она подозревала, что меня подменили, думаю, чтоб досадить деду - он пустил старуху с цыганятами! Потом и она признала за своего, но когда подрос, еще лет пять пугала меня цыганами, особенно зимой, в морозы, чтоб я не просился на улицу.

У нас был тулуп из плохо выделанных овечьих шкур, который от холода становился колом, так вот она ставила его в сенях, приоткрывала дверь и показывала:

- Вон цыган стоит! Выйдешь - украдет и увезет с собой.

Я боялся цыган до тех пор, пока не услышал их песен...

Ситуация сейчас складывалась подобная, меня мог забрать этот путник из племени гоев и куда-то увести, но удивительно, я не испытывал страха, напротив, хотел, чтоб он вылечил нас с дедом и забрал с собой.

И мы бы взяли коней и поехали, как три богатыря на картинке из журнала "Огонек", которым была оклеена перегородка горницы.

Родители рассуждали иначе, а точнее, спорили с дедом-либералом, который мог отдать меня проходимцу, чтоб только я остался жив.

Все остальные готовы были странного путника выгнать, как только он меня поставит на ноги, а то милицию вызвать с сельсоветом, если потребует мальчишку себе и начнет задираться.

Дед один стоял против всех, смеялся и отмахивался:

- Ох, и дураки же вы! Да как же вы не понимаете? Это что, заместо благодарности - взашей?

Не помню, сколько наш гость ходил, говорили по-разному, от нескольких часов до суток.

И никто не торжествовал, когда он явился с красным быком, причем, не на веревке привел, а будто двухгодовалый бык сам за ним шел.

Денег за него не спросил, а сел на лавку точить нож, и долго ширкал им по наждачному кругу, пробовал остроту пальцем, затем велел матушке затопить железную печь в старой избе и позвал с собой отца в качестве подручного.

Отец потом и рассказал, как необычный гость забивал быка.

Родитель мой всю жизнь проработал охотником-промысловиком, держал коров, свиней и овец, знал многие хитрости добычи зверей и забоя скота, кое-чему и меня стал учить лет с двенадцати - воспитывал хладнокровного и одновременно сострадательного мужика.

То, что он увидел в старой избе, не укладывалось в рамки крестьянского воображения.

Привередливый путник велел расстелить на полу чистую солому, после чего привел и поставил на нее быка - опять же без веревки.

Конским скребком и щеткой тщательно вычистил его с головы до ног, а копыта и рога вымыл теплой водой с мылом, затем приказал отцу вымести солому, сжечь ее и принести свежей.

Все эти приготовления утомили, батя ждал, когда путник возьмется за нож, а он все тянул, медлил: то у окна стоял, то у быка позвоночник зачем-то прощупывал от головы до репицы хвоста, то дрова в печку подбрасывал и сидел, будто бы грелся.

Отец едва терпел, чтоб не вмешаться: если он был колдуном и лекарем, то каким-то непутевым и быка такого же привел - центнера под три, морда свирепая, уже в складку пошла и рога ухватом, а стоит смирно, как овечка, которая смерти не чует.

Часа полтора шли все эти приготовления, потом путник в очередной раз подошел к быку, слегка вроде толкнул и уронил его на пол.

Отец бросился ноги держать, чтоб не дрыгался, а бык уже готов! И тут началась быстрая работа - обдирать, да так, чтобы капли крови не пролилось.

Отца с ножом путник к туше не подпустил, заставил только помогать то поддержать, то шкуру скручивать мездрой внутрь, чтоб не остывала.

Сам же лишь надрезы сделал, рукава засучил и стал обдирать кулаками - ладно бы с барана, а то с двухлетнего быка! Десяти минут не прошло, а дело уже сделано! Бык забит и шкура снята без капли пролитой крови!

Отец взял топор, чтоб разрубить тушу и повесить на мороз, но путник остановил и приказал погрузить ее в сани, вывезти на открытое место и отдать птицам, чтоб склевали, а кости весной в землю зарыть на горе, где не топит.

И чтобы кусочка от этого быка никто из людей не съел!

Меня он раздел догола и завернул в горячую шкуру с ногами и руками - будто спеленал, оставив лишь нос и рот, чтоб дышал, да глаза.

- Теперь спи! - распорядился путник и дал еще один кристалл соли.

- Я буду с тобой.

Уснул я почти мгновенно, испытывая во рту какой-то солнечный вкус и приятное, чуть жгучее тепло, будто лежал в жаркий летний день на речном разогретом песке.

Я так хорошо запомнил эти ощущения, что потом очень долго искал, что существует в природе подобное.

Съел много пудов обыкновенной соли, валялся на самых разных пляжах, но все не подходило.

Была некая похожесть вкуса у молдавского красного вина, которое давят из винограда сорта Изабелла, а потом оставляют на солнце в открытом чане, чтоб забродило.

Отдаленно напоминающее тепло я случайно почувствовал однажды, когда на Таймыре, в ожидании транспорта, чтоб уехать с буровой в камералку (мороз был за пятьдесят), я забрался в дизельную, согрелся и задремал под мощный, оглушающий рев.

***

...Проснулся утром, в полной тишине и первое, что мне захотелось, это потянуться, однако был скован высохшей до фанерной крепости шкурой.

Дед не спал, сидел на кровати, подложив под спину свернутый тулуп и насвистывал "Черный ворон".

Он всегда свистел, когда становилось лучше, несмотря на ворчание бабушки.

- Ну что, Серега, живем? - спросил дед.

- А где путник? - спросил я.

- Э-э, да поди уж под Зырянкой.

Как ты уснул, он наказы дал и - дуй не стой.

- Хотел меня с собой взять.

- Тихо, молчок! - шепотом остановил дед.

- Рот на крючок.

В этот момент вбежала матушка, за ней отец.

Снимали бычью шкуру точно так же, как путник снимал ее с быка, с той лишь разницей, что делали это не так умело.

Я орал, будто это меня обдирали, причем без ножа: шкура присохла, прикипела или вовсе приросла, а родители радовались, должно быть, проинструктированные путником, они знали, что я ожил, если кричу, тело вновь обрело чувствительность, заработали мышцы, поскольку я от боли дрыгал ногами и отбивался.

Дед подбадривал, мол, ничего, ори громче, помогает, и не выдержал, встал первый раз с постели за многие месяцы и начал помогать; бабушка, еще недавно подозревавшая случайного гостя во всех грехах, страстно молилась и каялась:

- Господи! Это Ты послал нам ангела своего! А я, слепая, не разглядела, не признала его, за лешака приняла.

Прости меня, грешную!

Шкуру красного быка отец вынес на улицу, обложил березовыми дровами и сжег, как Иван-царевич лягушачью кожу...




оглавлениеоглавление читать дальшечитать дальше


Сайт Сергея Алексеева: www.stragasevera.ru/
Заказать книгу почтой


Поделись ссылкой на эту страничку с друзьями:


Россия: Мы и Мир
Аз Бога Ведаю
Сокровища Валькирии
I. Стоящий у солнца
Сокровища Валькирии
II. Страга Севера
Сокровища Валькирии
III. Земля Сияющей Власти
Сокровища Валькирии
IV. Звездные Раны
Сокровища Валькирии
V. Хранитель Силы
Сокровища Валькирии
VI. Правда и вымысел
Анти-Карнеги
Сэнсэй. Исконный Шамбалы.
Жизнь и гибель трёх последних цивилизаций
Белый Конь Апокалипсиса
Застывший взгляд
Правда и ложь о разрешенных наркотиках
Оружие геноцида
Всё о вегетарианстве