***

То, что его не оставят в покое, Мавр понял сразу же, как только заявил начальнице колонии о своем намерении жениться.

Она не умела прятать чувств; на ее бледном, простоватом лице вначале вспыхнул целый букет - от изумления до глухой, тихой подозрительности.

Он сразу же повинился, что солгал про внучку, что у них нет никакого родства, и ложь эта благородна, поскольку он подобных мыслей не держал, когда ехал сюда.

Мол, когда увидел истерзанного и глубоко несчастного человека, решил если не спасти, то хоть как-нибудь помочь.

А замужество для Томилы - спасение, ибо она давно страдает от одиночества и в таком состоянии может погибнуть в лагере.

 Он врал искусно, даже прощения попросил, однако уже чуял, напрасно.

А когда "хозяйка" услышала весть, что этот ненормальный генерал в местной нотариальной конторе еще и дом в Крыму жене отписал, вообще замкнулась и выразительно замолчала.

От немедленных разборок ее удерживала непростительная и глупая ошибка, допущенная еще утром, - не проверила документы, запустила в зону и разрешила свидание неизвестному человеку, скорее всего, душевнобольному, авантюристу или циничному преступнику, воспользовавшемуся генеральской формой и наградами.

Если его сейчас же сдать своим операм или органам, на следствии обязательно выяснится, как он пил чаи с "хозяйкой", как она лично провела его через КПП и дала прапорщика в денщики - чтоб и в магазин за продуктами бегал, когда потребуется, кипяток приносил и еще охранял тишину и покой.

Кто его знает, а вдруг он на самом деле генерал, Герой да еще со связями? Со сдвигом, коль решил жениться на зэчке, но со связями?

Мавр чувствовал ее душевную борьбу и пытался не то чтобы рассеять подозрения, а хотя бы сгладить их, снизить накал страсти.

- Как только будет отпуск, приезжайте ко мне в Крым, - как бы предлагал он взятку.

- Дом стоит в тридцати метрах от моря! Великолепный сад, виноградник, винный погреб, прошу заметить! Спросите Томилу, она расскажет…

Она не покупалась, хотя вежливо кивала, приводила какие-то глупые аргументы, а сама лихорадочно соображала, как поступить.

С той поры, как к зэкам каждую неделю стал приезжать священник, она начала проникаться христианскими заповедями, ибо никаких других уже не оставалось, а жизнь стремительно катила под гору.

(Это Мавр узнал еще утром, за чаем.) И теперь "хозяйка" никак не могла решить, по-божески будет отказать в регистрации или нет? Самое главное, не нашла причин, чтоб отказать, даже после того, как под предлогом требований ЗАГСа взяла у него паспорт.

Потом уж и деваться некуда было…

Двадцатилетняя девчонка окрутила их за три минуты и еще десять выписывала документы.

Мавр знал: как только он достаточно удалится от колонии, так сразу же будет сигнал куда надо, с какой-нибудь несуразицей.

Не зря же из "скорой" вылезли два могучих санитара, а орелики в гражданском бежали вприпрыжку по лестнице, помахивая пистолетиками…

А тут еще тесть пристал - исследовал складку на щеке, обнаружил шрам и кинулся на шею.

Чувства его захлестывали, и было непонятно, обнимает он или душит; сказать ничего не мог, только низко и жалобно урчал, словно рассерженный бык.

- В рот тебя по нотам! Падла!..

Точно ты… Ах ты, сука! Не прощу!

Оперативники ворвались, когда Мавр с Василием Егоровичем возились на полу, разгребая стружки.

Отцепиться от тестя оказалось невозможно: тренированный, цепкие руки драли мундир, отшелушивая награды.

Их растаскивали сначала двое гражданских, затем прибежали санитары и эти двое, в масках - разодрали с треском, в руке тестя остался плетеный генеральский погон, и уже будучи в состоянии аффекта, он ничего не видел перед собой и драл бронежилет на автоматчике.

На них попытались натянуть смирительные рубашки, но ничего не вышло, сами запутались в тряпье, и в результате оба оказались в наручниках.

Эти шестеро здоровых малых запыхались, пока скручивали, и разозлились; у одного, в гражданском, так и вовсе было больное сердце, и по лицу разливалась нехорошая бледность.

Он матерился и что-то искал на полу, разметая стружки.

- Притыкин! - обрадовался второй, более веселый и сильный, выворачивая карманы Мавра.

- А я думаю, куда ты заплыл? Не видать, не слыхать… Это что за генерал к тебе пожаловал?

     Василий Егорович пришел в себя и, увидев закованного зятя, которого шмонали грубо и бесцеремонно, немного оторопел. После схватки и сильного нервного возбуждения у него заплетался язык.

- Вы что, и его… в браслеты закоцали? - невнятно пробубнил он.

- Что? - опер вытащил документы у Мавра, а один из автоматчиков рывком поставил старика на единственную ногу.

- Он ваш, сука, - не совсем уверенно пролепетал тесть, качаясь.

- У нас таких нет, - засмеялся веселый.

- Сейчас глянем, кого тут пригрел… Коноплев Виктор Сергеевич, год рождения двадцатого сентября одна тысяча… девятьсот девятого… Это ты с девятого?

Мавр ловко вскочил на ноги, и автоматчик в маске тут же очутился рядом.

- Стоять!

- Сколько же тебе лет, дедушка?

- А ты посчитай, - спокойно сказал он и сдвинулся чуть правее - к электрическому наждаку возле верстака, на котором тесть правил резцы.

Веселый приблизился к окну, посмотрел в косом свете, не переклеена ли фотография, полистал и глянул прописку.

- Поселок Соленая Бухта, Крымской области. Иностранец?..

Где ксиву купил?

- В советской милиции, - обронил Мавр.

- Ксива натуральная.

- Хочешь сказать, тебе восемьдесят пять?

Тесть смотрел на него диковато и возбужденно, брови приподнялись и обнажили глаза.

Мавр окончательно заслонил спиной наждак и нащупал кнопку под кругом.

- Хорошо сохранился, у моря живу.

- А генеральская форма откуда?

- В Ялте купил.

Сейчас же все покупается и продается… Рынок!

Веселый опер глянул в свидетельство о браке, хмыкнул - о женитьбе ему было все известно - после чего стал снимать резинки с пачки удостоверений к наградам.

- А ты руки помыл? - с вызовом спросил Мавр.

Тот не ответил, развернул пленку и открыл первую книжечку.

Наждак включился с пронзительным, шипящим воем - обороты высокие, вся группа захвата вместе с санитарами от неожиданности качнулась, услышав непонятный звук и в первое мгновение не в силах объяснить его природу.

Тонкий круг взвизгнул, и звено цепочки от наручников развалилось на две части.

Мавр сделал шаг в сторону и показал руки с браслетами.

- Соберу награды - закуете! - и присев, поднял оторванный от колодки орден Ленина.

В следующий миг возник короткий и злой переполох: Мавра прижали стволом автомата к стене, стали искать другие наручники, но их не оказалось.

- А ну, сволочи, соберите награды! - крикнул Мавр.

- Не позволю топтать! Если б за каждую столько погорбатились - не топтали бы!

Тесть стоял на одной ноге, как побитый петушок, и таращился на все происходящее с тихим изумлением.

Молчаливый опер нагнулся и поднял юбилейную медаль, а веселый враз погрустнел, спрятал пачку удостоверений в карман и приказал выводить задержанных на улицу.

Мавра схватили за руки автоматчики, санитары уцепились за тестя, но тут Василий Егорович вдруг обрел голос, заорал громко и решительно:

- Без протеза не пойду! Не имеете права брать инвалида без протеза! Есть закон!

Веселый распорядился надеть Притыкину деревянную ногу, и санитары принялись всовывать культю в ложе протеза.

У них ничего не получалось, однако наручники со старика снять не решились, а он еще и мешал, капризничал - кое-как приделали деревяшку, затянули ремни поверх брюк и повели вперед.

- Ты меня прости, - вдруг повинился тесть перед Мавром, - я сдуру накинулся, вот нас и повязали под шумок.

Перепутал я…

А спустя три минуты, когда ковылял по лестнице вниз, обвисая на руках санитаров, неожиданно похвастался:

- Эх, зятек, какую ногу я себе сделал! Мне один мужик с Украины болванку привез, старая акация.

Кость, а не дерево! Не износить!..

Жалко, обуть не успел, замызгаю в грязи, размокнет…

Белая деревянная ступня ковыряла грязь, между аккуратно выточенными пальцами фонтанчиками выжималась снежная каша…

оглавление читать дальше