***

Допрос полковник Пронский начал сразу же, как только выехали на улицу.

Генерал с сыном сидели рядом, прижавшись друг к другу плечами.

Фон Вальдберг довольно быстро отошел от звукового шока, зато гитлерюгенд продолжал дергаться, втягивать голову и гримасничать, словно после контузии.

- Генерал, мне известно о вас практически все, - начал Пронский.

- Ваши заслуги перед кайзеровской Германией, перед Веймарской республикой и Третьим рейхом.

Мы с вами, господин фон Вальдберг, занимались одним и тем же делом, а именно экономической безопасностью государств, каждый - своего.

В двадцать пятом году вы, будучи советником президента, всячески пытались убедить его не делать шагов, которые приведут к краху немецкой экономики и банковской системы.

Вы были противником перевода германской промышленности в ценные бумаги, не так ли?

- Я не намерен разговаривать с вами, - через губу сказал генерал.

- Не знаю, кто вы и чьи интересы представляете.

- Мы коллеги, генерал.

Вспомните: тридцать восьмой год, Вена, секретная миссия, вопросы перевода банковских активов из Литвы, Латвии, Польши… Семи календарных лет не прошло, а кажется, век минул.

- Пожалуйста, включите свет, - вдруг попросил генерал.

- Я должен увидеть ваше лицо.

Полковник ткнул кнопку фонарика и осветил себя.

- Узнаете, господин фон Вальдберг? Вы еще спрашивали, откуда у меня шрам на лице.

А я ответил…

- Князь Пронский?..

- Да, барон, это я.

- Почему вы… в форме СС? Вы служили… служите рейху?

- Нет, вам не повезло, все мои предки служили России.

Я не мог изменить их славе, барон, и пришел с той стороны, чтобы встретиться с вами.

Томас после шока приходил в себя, но еще не воспринимал окружающий мир адекватно.

- Отец, мы все еще в храме? - вдруг спросил он.

- А что ты говорил об Аврааме?..

- Да, Томас.

Да, - заспешил генерал.

- Мы с тобой пришли молиться.

- Но почему не горят свечи?

- Они уже сгорели, сын.

Мы пришли давно… Читай про себя молитвы.

- Хорошо, отец…

- Барон, надеюсь, сейчас вы станете отвечать на мои вопросы?

- Что вас интересует? - насторожился тот.

- Пакет Веймарских ценных бумаг, принадлежащий сейчас НСДП.

Вы отлично понимаете, о чем я говорю.

Генерал сделал паузу, подтверждающую точное попадание полковника в цель, но сказал отрешенно:

- Нет, князь, я не занимался бумагами.

- Я знаю.

После того как вы с блеском провели операцию по возвращению акций, вас перебросили на другой фронт - собирать и вывозить ценности из оккупированных районов.

- Вывозил… Но накоплением и формированием партийных средств занимались другие люди.

- Все режимы в Германии ценили ваш профессионализм, и потому фон Вальдберг никогда не был забыт.

А фюрер считал и считает вас самым честным и преданным человеком рейха.

Чуть больше месяца назад вас пригласил Борман.

О чем вы говорили - никому не известно.

Однако после этого вы стали заниматься подготовкой к эвакуации ценностей, для чего дважды вылетали в Южную Америку.

В частности, в Аргентину и Колумбию, чтобы подготовить надежные места хранения.

В вашем ведении там до сих пор находится батальон СС, в свое время переброшенный из Голландии.

- Я слишком стар, чтобы изменять себе и Германии.

- Не спешите, барон, категоричность в вашем положении опасна, и я обязан предупредить об этом, - капитан протянул руку и неожиданно похлопал Томаса по щеке, как обыкновенно делал Гитлер.

Фон Вальдберг все понял, побагровел и затаился, как оцепеневший хомяк.

- Национал-социализм не может возродиться никогда в том виде, в котором его трактовали вы.

Фашизм умрет в течение ближайшего месяца и будет проклят на долгие десятилетия, а возможно, и столетия.

И я с удовольствием прикладываю к этому свою руку.

Да, некоторое время еще будет витать в умах желание реванша, но ваша химера обречена на гибель, барон.

Вы еще пока находитесь в заблуждении, делаете отчаянные попытки спасти положение, создать для будущего возрождения финансовую и материальную базу и одновременно понимаете, что все тщетно.

Народы, вольно или невольно втянутые в авантюру и испытавшие поражение вместе с немцами, вас долго не простят, - Пронский говорил в сторону, словно генерала и не было, однако тот все чаще дышал ему в затылок.

- Но никогда не простят родственные вам народы, имеющие одни корни и возведенные в статус противника.

Уверяю вас, генерал, ваш фашизм обречен на вечное непрощение только за то, что вы извратили и обесценили арийскую идею, идею мирного и естественного объединения народов в третьем тысячелетии.

Вы извратили и опорочили всю арийскую символику и даже из свастики - знака вечного движения света - создали знак смерти.

И он еще долго будет витать над миром, как ваша черная звезда.

Вам казалось, вы завоевали Вселенную, умы и сердца народов, но вас постоянно уводили от истины.

Ваш фашизм - игрушка в чужих руках.

Над Берлином вновь взвыла сирена воздушной тревоги.

На сей раз самолетах заходили с запада - в ту сторону были обращены лучи прожекторов: до запасной базы на берегу Хафеля оставалось совсем немного. Пронский велел заехать под мрачную, черную арку и дождаться бомбежки.

- Не понимаю, о чем вы говорите, - натянутым голосом проговорил генерал, когда машина остановилась.

Последние его слова заглушили залпы зенитной артиллерии на набережной и близкий громовой бомбовый гул.

Капитан приказал старшине ехать к усадьбе с садом, накануне освобожденной от хозяев.

- Ну а теперь, барон, вы готовы принести в жертву собственного сына? - Пронский обернулся к Томасу.

- Да еще в Страстную неделю? Посмотрите, что делается в Берлине! Какие страсти! Апокалипсис!..

И вы готовы доказать любовь к Богу, как библейский Авраам - зарезать собственного последнего сына.

Во имя фюрера? Вы же спасаете его идею, барон!

- Нет! Нет! - генерал заворочался, потянул руки.

- Это мой единственный сын!

- Зачем же вы ночью пришли в храм? И вошли в него с ножом?..

Это что, порыв отчаяния? Или символическое соединения ваших идей с библейскими? А, может быть, вы, барон, пошли по стопам своих предков, которые тайно служили черные мессы?

- Затмение разума… - пролепетал барон.

- Отчаяние! Я хотел взять сына с собой… Но он солдат…

- Вы не похожи на сумасшедшего.

Вам дорог сын?

- Безусловно! Мой Томас!..

- Тогда следует быть благоразумнее, - полковник заговорил жестко.

- Мне известно, два дня назад в секретном хранилище началась опись и погрузка ценностей, принадлежащих НСДП, с целью эвакуации.

Там же находится пакет Веймарских акций - два чемодана "Великая Германия", общим объемом в кубический метр.

Гитлер использовал эти бумаги для шантажа промышленников Германии.

В дальнейшем предполагается шантажировать новую Германию, которая возникнет после войны, и таким образом прийти к власти.

И вы знаете об этом! Я здесь, чтобы изъять акции из оборота, и сделаю это в любом случае.

Если вы, барон, не утратили еще остатки разума и отцовской любви, правда, весьма странной любви, обязаны помочь мне.

На кон поставлена жизнь вашего сына.

Сыромятное подогнал машину к воротам усадьбы, несмотря на близкий обвал небесного огня, не спеша открыл ворота и въехал во двор.

В отблесках пламени от зенитных орудий, мечущихся по кабине, лицо генерала стало зеленым.

А его сын, упершись тупым взглядом перед собой, что-то бормотал, скорее всего, молился.

- Мой сын - солдат, - со всхлипом, будто поперхнулся, вымолвил генерал.

- Умереть от руки врага - честь…

- Вы сошли с ума! О чем вы говорите в такую решающую минуту?

- Мой сын Томас - фон Вальдберг!

- Старшина, сходи, погуляй с этим ублюдком, - по-русски сказал Пронский.

- Он мешает нам разговаривать.

- Просто погулять? - осторожно переспросил тот.

- Пока да.

Сыромятное выдернул из кабины подростка со связанными руками и ногами, кинул на землю.

- Давай, раб божий! Скачками!

Генерал не шевельнулся, не издал ни звука. Удерживая за шиворот Томаса, старшина отволок его на несколько метров в сторону и сразу канул в темноту.

- Куда повели моего сына? - наконец спросил генерал.

- На прогулку.

Он вам мешает думать, барон.

В его отсутствии придут нормальные, отцовские мысли.

- Вы приказали расстрелять Томаса?

- Нет, намазать ему бутерброд!

- Если он умрет, то как настоящий солдат…

- Даже звери защищают своих детенышей, барон, - тихо и со скрытой ненавистью проговорил Пронский.

- Никак не ожидал от вас… Интеллигентный, образованный Герман фон Вальдберг превратился в людоеда. Это результат вашего фашизма.

Вы полностью деградировали.

Неужели не чувствуете этого?

- Он не убьет Томаса, - вдруг с уверенностью вымолвил генерал.

- Я молился… Просил не карать сына - наказывать меня.

Томас - ангел! Он еще не совершал греха… И услышал голос.

Этот человек не убьет.

Томас будет спасен Небесной силой.

Пронский пожалел, что отдал команду в присутствии генерала, и только сейчас подумал - а вдруг он знает русский и все понял? Хотя по сведениям разведки, фон Вальдберг презирал все славянское и этими языками не владел.

В тот миг сквозь канонаду и гром разрывов где-то рядом послышался глуховатый щелчок, похожий на выстрел.

Генерал насторожился, завертел головой.

- Что это было? Выстрел?

- Возможно.

На своего бога надейся, да сам не плошай.

Он не понял пословицы, как бы Пронский старательно не переводил, вскинул связанные руки, подержал перед собой.

- Не верю, нет! Господь спасет Томаса! Русский солдат не убьет!

И замер, словно ожидая еще какого-то грома с небес.

- Блажен, кто верует, - серьезно проговорил Пронский.

- Вы же аристократ, генерал! И это смешно - всецело полагаться на высшую волю.

На небесах устали от ваших молитв и сумасшедших поступков, вроде вашей попытки принести в жертву любимого сына.

Проявите свою волю, барон!

Тот как-то враз повеселел, даже вдохновился.

- Аристократия Германии потерпела крах, трагедию.

Она сочеталась браком с подонком Гитлером и утратила волю к сопротивлению против насилия.

- Ну да, теперь Гитлер стал подонок и насильник.

А давно ли кричали ему - хайль?

- Демократы, фашисты, коммунисты и прочие революционеры всегда ставили аристократию в трагическое положение.

Разве русская аристократия не продалась Ленину-Сталину? Таким же подонкам, как Гитлер? Например, вы, князь, служите большевикам так же, как я фашистам.

- Вы бы сейчас не рассуждали, а побеспокоились о сыне!

- О нем беспокоится Господь.

Я слышал голос…

- Хорошо, барон.

Я допускаю, что мой человек не убьет вашего сына.

Но в таком случае, я это сделаю сам.

- Вы сделаете, - сразу же поверил генерал. - Продавшийся аристократ не имеет чести…

- О чести советую помолчать! - оборвал полковник.

- Или вы забыли, кому служите?..

Но у нас недостаточно времени, чтобы вести дискуссии.

Предлагаю обмен: ценности НСДП на жизнь сына.

- Томаса нельзя убивать, - иначе заговорил барон.

- Он последний фон Вальдберг.

После смерти жены я женился во второй раз… И долго не было детей.

Потом Ингрид молилась в этом костеле и родился Томас, поздний ребенок.

Последний.

Два старших сына погибли… Вы же понимаете, князь, что значит последний?

- Что же вы его отправили в солдаты, барон?

- Я не хотел, всегда выступал против, но моя жена Ингрид… И сам Томас… Подросток имеет очень большую страсть и совсем малый разум.

Точно как молодая женщина, как моя жена… И оба с повадками собак из бродячей стаи, готовы загрызть любого, даже самого крупного пса, который живет у хозяина.

У меня была одна ночь, чтобы переубедить Томаса, взять его с собой и увезти из этого ада.

- Или принести в жертву, если не поедет?

- Да, я имел такие намерения, чтобы Господь увидел и остановил мою руку… Вы же знаете историю об Аврааме?

- А если бы не остановил?

- Тогда следует полагаться лишь на свою волю…

- Ситуация резко изменилась, барон.

Вы в плену вместе с сыном.

Вас я никогда не отпущу и в случае опасности - расстреляю.

Но Томаса могу отпустить.

Так подумайте о нем! Пока есть время!

- Буду молиться за него, - отрешенно сказал он.

- Я полагаюсь лишь на высшую волю.

Она гарантирует жизнь, вы гарантируете смерть.

- Молись, - разрешил Пронский и вышел из машины.

- Даю тебе три минуты.

Сыромятнов сидел на земле, привалившись спиной к переднему бамперу.

Павшая на грудь голова делала его похожим на спящего.

Вселенский громовой грохот над городом прекратился, и почти разом умолкли зенитные батареи.

Слышался лишь треск и гул близких пожаров да редкие взрывы бомб замедленного действия.

- Где этот пацан? - Пронский поставил старшину на ноги.

- Это не пацан, - проговорил тот пустым, бесцветным голосом.

- Хотел сказать - не человек… От него исходит смрад, и еще улыбается - не убьешь… Или безумный, или…

- Что - или?..

- Вы взяли меня за… духовный опыт… А его мало, или нет совсем! Меня отец учил… А я не пойму, кто был передо мной - ангел или отродье сатанинское?..

- Где парень?

- Я отпустил… Нельзя, коль не уверен… Но он сам идет под нож…

- Ты понимаешь, что сделал?

- Что тут не понимать?..

Отпустил, а он не уходит, не убегает.

Вон, сидит…

Только сейчас полковник заметил черную тень в двух метрах от старшины, эдакий комок, сидящий на корточках.

- На твое счастье не убегает, - капитан взял Томаса за великоватый мундир, потащил в машину.

Генерал встретил сына как ни в чем не бывало, разве что воскликнул трепетно:

- Где ты был, Томас? Я начал волноваться…

- Гулял по саду, с русским солдатом, - сказал гитлерюгенд.

- Там цветут вишни…

- Чему ты улыбаешься?

- Мне весело!

- Где твои путы? Русский солдат развязал тебе руки и ноги?

- Да, разрезал ножом…

- Томас, тебе следует молиться за него…

- Я за него… обязательно помолюсь, папа. На кинжале…

- Барон, время молитв закончилось, - отрезал Пронский.

- Или прощайтесь с сыном, или выполняйте мои команды.

- Выбор сделан! Да, да, мой выбор - продолжение рода фон Вальдбергов, - он пропустил голову сына сквозь кольцо связанных рук.

- Готов выполнять команды, князь, если вы сейчас же отпустите сына.

- Его отпускали - не уходит!

- Почему ты не уходишь, Томас?

- Я хочу быть с тобой, мой отец.

Они погубят тебя, а я не дам сделать это.

Я вырву им сердца…

- О чем ты говоришь? Ты болен!

- Да… Со мной что-то произошло, когда мы вошли в разбитый костел… Помнишь, был звук пикирующего бомбардировщика?..

А потом темнота… Это упала бомба, да? И мы теперь на том свете?

- Нет, мы живы! Мы остались на этом свете и теперь не умрем!

- Но почему на этом свете так плохо? Война окончилась?

- Забудь, забудь, Томас! Для нас все окончилось, и это замечательно! Я желал, чтобы ты оставил заблуждения, и это случилось чудесным образом… Теперь сними форму вермахта и переоденься в цивильный костюм.

Где-то со мной был чемоданчик с одеждой для тебя.

- Мне хочется быть с тобой, мой отец….

- Нельзя.

Я пленный.

Мне нужно идти в русский плен, чтобы спасти тебе жизнь.

Так на войне случается… Переодевайся и уходи!

- Хорошо, мой отец, - он взял чемоданчик и полез из машины.

- Переоденусь и уйду.

- Продолжим, генерал.

- Пронский сел с ним рядом.

- Кто из высших чинов рейха контролирует погрузку ценностей и отправку самолета? Борман?

- Лично он.

О готовности к взлету я обязан лишь доложить.

Время его назначено на ноль часов четырнадцать минут.

- Сколько охраны будет с грузом?

- Девять офицеров…

- Они подчиняются вам?

- Да, по личному распоряжению Бормана я сам подбирал людей в бригаде СС.

Экипаж и охрану.

- На каком аэродроме стоит самолет?

- Это один из специальных аэродромов, близ Луккенвальда…

- Сопровождают истребители?

- Да, три машины, до французской границы.

- Где предполагается заправка вашего бомбардировщика?

- Установлены дополнительные баки, перелет в Аргентину без заправки.

- Сколько человек экипажа?

- Два пилота, штурман и четыре стрелка.

- Почему так много стрелков?

- На самолете четыре пулемета, на все стороны света.

От истребителей сопровождения можно было избавиться еще над территорией Германии…

- Охрану придется оставить на земле, барон, - уже попросил Пронский.

- Вам нужно отдать такой приказ.

Фон Вальдберг приуныл.

- Это сделать нелегко… Они дрожат за свои шкуры, и я опасаюсь обыкновенного мятежа, когда бомбардировщик оторвется от земли.

- Охране известно время вылета?

- Нет, его знаю только я…

- За пятнадцать минут до взлета дайте им грузовики и три часа на сборы, - посоветовал полковник.

- Пусть возьмут с собой семьи и минимум вещей.

- Но брать семьи категорически запрещено!

- Мы их не возьмем, поскольку взлетим, как только офицеры СС уедут с аэродрома.

- Ах да… Это разумно.

Но они поднимут тревогу, как только узнают.

- Нас уже будет не достать, - Пронский разрезал путы на руках и ногах генерала.

- Насколько сильно охраняется мост через Хафель?

- Даже под бомбежкой заставляют выходить. Проверяют машины и документы.

Боятся диверсии…

Капитан открыл дверцу и увидел, что старшина с Томасом в цивильной одежде стоят неподалеку от машины и изъясняются на пальцах - как два приятеля…

- Сыромятное, накачай лодку и быстро! - он вышел из машины, добавил тихо:

- Ну, разобрался, кто этот пацан?

Тот пожал плечами и двинулся по саду вниз, где в компостной яме была спрятана лодка, и генеральский сынок помчался за ним.

- Томас! Томас! - закричал отец так громко, что пришлось зажать ему рот.

Угомонив его, Пронский достал радиостанцию, спрятанную в доме, и развернул антенну.

В эфир улетело всего несколько слов и цифр, обозначающих координаты и время.

Оставив рацию на дежурном приеме, он взял генерала под руку и спустился вниз к старшине.

- Лодка всех не поднимет, - сообщил тот.

- Генерал тяжеловат, а эта резина спускает по швам.

- Останешься здесь, - приказал полковник. - Заберись в развалины, замри и жди наших.

Пацана в расход.

 - Товарищ капитан… Я не могу, вы же знаете, - Сыромятное склонился к уху.

- Мы же договорились…

- На войне не договариваются, - исполняют приказы.

- То ли ангел, то ли черт… Заторможенный этот пацан или улыбается так, что страшно.

Похоже, больной, не в уме… Ну сами-то посмотрите!..

Как его в расход? И в другой день рука не подымется…

- У нас и так хвостов достаточно, - отрезал Пронский.

- Неизвестно, куда исчезли эти двое, что ходили к костелу, Соболь в немецком госпитале… Успех операции требует, чтобы не осталось ни одного свидетеля.

- Все повторяется, - вздохнул старшина и скрипнул зубами.

- Конец войне, крах фашизму, новая эра, говорят, будет… Но почему-то когда меняется идеология, обязательно гибнут дети.

Взрослые убивают детей, приносят их в жертву.

- Что, что ты сказал?

- Когда родился Христос, царь Ирод приказал убивать всех младенцев.

Чтобы наверняка лишить жизни Иисуса.

Он ведь тоже нес с собою эру христианства… И в революцию тоже больше всего страдали дети…

- Вот что, старшина… - Пронский схватил его за грудки.

- Ты спрашивал, зачем мы шли через линию фронта и во имя чего губили людей? Так вот отвечаю тебе: мы явились сюда, чтобы обрубить корни будущего фашизма.

Выжечь и истребить его семя!

- Благородная задача, княжеская…

- Иди и выполни ее.

А искуплением грехов займешься после войны.

Ты ведь хочешь попасть в рай и оставить на земле ад? Почему Христа назвали Спасителем? Да потому, что он освободил людей от грехов, на себя их взял, чтобы человечество спасти.

Так пойди и ты вслед за ним.

Ты же хотел этого?

Оставив Сыромятнова на берегу, Пронский сам спустил лодку на воду, усадил генерала и отогнал Томаса.

- В течение часа рацию держи на дежурном приеме, - отталкиваясь от берега, сказал он.

- Будет сигнал - выполнишь мой приказ.

Они отчалили в половине третьего ночи, вместе с началом мощнейшего авианалета.

Почти над головами стоял непрекращающийся гул самолетов, совсем рядом работали зенитные батареи, а на противоположной стороне Хафеля вздыбилась и осталась стоять черная стена пыли и дыма, пронизанная бесконечными сполохами и заслонившая звезды на небосклоне.

На воду падали длинные, разноцветные отблески, и каждый словно вспарывал реку, где на миг отражался весь правый берег с мрачной тучей над городом и остатками разбитых домов.

И всякий раз, в зависимости от цвета пламени, отражение менялось.

От термитных бомб мир виделся реальным, изорванным в лохмотья, грязным и смертельно бледным; в бордово-красных, пригашенных вспышках вся мерзость войны куда-то исчезала, скрадывалась, и город за рекой выглядел целым, чистым и вполне мирным.

Перегруженная, полуспущенная лодка уже была на середине реки, когда на оставленном берегу, среди белых стогов цветущих вишен вспыхнул высокий клин огня, но грохот этого взрыва пожрал громогласный голос войны…

оглавление читать дальше