1

Коноплев не любил море, хотя более сорока лет жил на самом берегу, и в осенние шторма волны докатившись до усадебной изгороди, а брызги и водяная пыль доставали кроны кипарисов и крышу дома.

А порой накрывали сад, отчего фрукты и виноград вызревали солоноватыми, и отдельные сорта даже горькими.

Не зря этот берег назывался Соленой Бухтой.

Он делал вино, однако сам не пил и почти все продавал отдыхающим, в большинстве случаев северянам, которые ничего не пробовали слаще морковки и были в восторге от крепости вина и его вкуса.

Земля, трава, деревья и сам кирпичный дом давно напитались морской солью, испаряющейся в воздух даже зимой, и потому Виктор Сергеевич всегда ощущал горечь на губах и во рту.

Особенно его доставал шум прибоя, и если море разыгрывалось ночью, он не мог спать и в поисках тишины спускался в бетонированный блиндаж - винный погреб, где для этой цели стояла раскладушка со спальным мешком.

Несмотря на солидный возраст, он ничем не болел, выглядел молодо и голос был не старческий - могучий низкий бас, как у оперного певца.

Кроме сада, рыбалки и добычи антиквариата со дна ненавистного моря, у него было два страстных занятия - чтение газет, которые он выписывал или в последнее время покупал пачками, вплоть до "Пионерской правды", и второе, самое любимое, - кузнечное ремесло и кузня, выстроенная собственными руками еще в пятидесятых годах, когда он перебрался на юг.

Коноплев был открыт для всех отдыхающих и почти ничего не таил от них, кроме содержимого каменного сарайчика в дальнем углу сада, который обычно принимали за времянку для "дикарей".

Еще в юности он попробовал этого ремесла и всю жизнь тосковал по нему, и тут дорвался до милой сердцу стихии огня, металла и его перевоплощения.

В доме и усадьбе все было кованое: калитка и узоры над окнами, кровати и цветы в вазах.

Повсюду лежали запасы железа самого разного профиля, особо ценное, выплавленное на березовых углях и добытое в сносимых старых домах и церквях, оно хранилось отдельно, в специальном сарайчике, недоступное соли морского воздуха, от которого меняло кристаллическую структуру.

После бархатного сезона, с наступлением осени, когда разъезжались последние отдыхающие, Виктор Сергеевич отпирал кузню и, словно чародей-огнепоклонник, возжигал горн, почти не гаснущий до весны.

С апреля по октябрь он не носил никакой одежды, кроме плавок, загорал до синего, негритянского отлива, за что носил прозвище Мавр, и часто смущал своим голосом и видом одиноких женщин.

Он настолько привык к прозвищу, что давно отзывался на него и бывало, что представлялся так своим квартирантам.

В последние годы, как и все вокруг, он зарабатывал тем, что пускал к себе "дикарей", заселяя ими две времянки и три отдельных комнаты дома.

Он долго удерживался от такого бизнеса, с весны до осени посторонних на свою усадьбу не пускал принципиально, и лишь когда умерла жена, не из-за денег, а от тоски поселил в доме отдыхающих.

А за зиму соорудил в саду две времянки, и в самый разгар сезона население усадьбы доходило до пятнадцати человек.

В восемьдесят седьмом году, в бархатный сезон к Мавру явился немец Фридрих Шосс - старик лет семидесяти, очень хорошо говорящий по-русски (в то время иностранцы хоть и робко, но уже начали осваивать Крым).

Объяснил, что в гостинице "Ялта" нет свободных номеров, а, дескать, так хочется несколько дней покупаться в море.

Мест не было и у Мавра, но этот немец так настойчиво просился, что пришлось пустить его в чердачную недостроенную комнату, где было оборудовано спальное место.

Коноплев уже давно не испытывал особой ненависти к немцам; скорее, напротив, было некоторое любопытство.

Пару дней Шосс ходил вдоль моря, заметно прихрамывая, не купался и даже не загорал, и на третий не спустился с чердака.

Мавр поднялся к нему и обнаружил немчуру совершенно здорового и даже веселого.

- А я тебя искал, князь, - сказал он.

- Всю жизнь искал.

Я не поверил, что ты погиб в сорок пятом.

Ты не мог погибнуть. Сменил фамилию - дело другое…

- Похоже, и ты сменил, - перебил Мавр, вглядываясь в квартиранта.

- Как тебя раньше-то звали?

- Имени ты не знал.

Что тебе были наши имена?..

Но фамилию должен помнить - майор Соболь, начальник разведки дивизии.

- Ну как же! Пивоварня в Берлине… Да, сколько годиков минуло! - Мавр сунул ему кулаком в отвисший живот.

- Плохо сохранился, Соболь, пузо как у старого мерина, обрюзг - никак бы не узнал.

- А я тебя сразу узнал, несмотря, что шкура черная.

- По этому? - Мавр показал шрам через всю щеку, напоминающий складку.

- И по этому тоже.

Когда мне рассказали, какой ты, где и как живешь, я еще твоей новой фамилии не знал, но сразу понял, ты тот самый полковник.

- Ну, не полковник, а генерал-лейтенант! - с удовольствием поправил Мавр.

- А кто меня обрисовал?

- Да один твой отдыхающий, случайно встретились в Италии, - квартирант стриг глазами.

- Всю жизнь искал, такие силы и средства привлекал - никакой информации.

А тут появляется хлипкий, нечаянно разбогатевший мужичок и рассказывает, как отдыхал, у кого… Художник! Мастер разговорного жанра!

- Значит, ты еще навыков не утратил?

- Приумножил, князь, приумножил!

- Ну да, а иначе бы не выжил.

Как подлечили-то в немецком госпитале?

- Неплохо…

- Чего же хромаешь?

- Хорошо - ногу не отняли!

- Значит, вернуться в СССР не пожелал?

- Ты помнишь, как я попал в госпиталь? Сам же сдал!

- А что, лучше было бы пулю в лоб закатать?

- Ты бы закатал, и рука не дрогнула…

- Дурень, я от смерти тебя спас! Куда бы ты в эсэсовской форме?..

Бывший майор помялся.

- В общем-то, да… Ситуация… Оказался в американской зоне.

Янки начали меня крутить… Вернулся бы к своим - или шлепнули сразу, или в лагерь.

Из группы никого не осталось, а кто еще знал о нашей операции?

- Тот, кто отправлял!

- И кто бы меня пустил к Жукову? В СМЕРШе бы и разбираться не стали… Мавр сделал паузу и спросил уже мягче:

- Как жилось-то на Западе? По-немецки научился говорить? Или все контуженного играешь?

- Научился… А в жизни ничего хорошего не было.

В сорок седьмом раскрыли, осудили как советского шпиона и на семнадцать лет в тюрьму.

Правда, через два года освободили…

- Перевербовали?

- Но меня же никто не вербовал, чтобы перевербовывать.

- А, ну да, присяга, значит, не в счет… Согласился на сотрудничество?

- Ты нисколько не изменился! Что ты въедаешься? Мне семьдесят один год! А тебе лет на пять побольше, верно?

- На шесть, но я как-то об этом постоянно забываю, - добродушно признался Мавр.

Бывший начальник разведки дивизии панибратски хлопнул его по плечу.

- Но я не лечиться к тебе приехал, хотя говорят, ты практикуешь.

- Ностальгия замучила? Поехал сослуживца искать?..

Или другая причина?

- Другая… Поделиться бы надо, князь.

- А чем поделиться, майор?..

Или ты тоже подрос в звании?

- Бумажками поделиться, генерал.

За которыми ходили.

Теми, что из Берлина вывез.

А потом будто бы взял и погиб.

- Так сожгли бумажки, Соболь! Костерчик из них развели.

Сам Георгий Константинович и запалил.

- Эти бумажки не жгут, - засмеялся тот.

- Жуков за них и пострадал.

Ни Сталин, ни Хрущев не получили акций.

Маршал приказал держать все у себя, до особого распоряжения.

И до сих пор бумаги находятся у тебя! С сорок пятого года!

- И сколько же ты хочешь получить?

- В любом случае половину пакета.

Мы с тобой остались на этом свете только двое здравствующих.

По-моему, других правонаследников не имеется.

- Как ты себе это представляешь? - насмешливо спросил Мавр.

- Сейчас я открою сарайчик, достану акции, отсчитаю половину и отдам? Может, тебе головку полечить, а не ногу?

Такой оборот Соболю не понравился, одутловатость щек сползла вниз, и лицо посерело.

- Я приехал в СССР как частное лицо.

Но за мной стоят определенные силы некоторых цивилизованных государств.

А здесь у вас перестройка, сближение с Западом, и вашему правительству не нужен скандал с Веймарскими акциями.

Они не были объявлены как трофеи, не пошли в счет контрибуции.

Получился нонсенс: ценные бумаги не принадлежат ни СССР, ни Германии.

Ни одно из этих государств не может претендовать на них, ибо Гитлер добыл их преступным путем, а как их приобрел Советский Союз, мы с тобой живые свидетели.

Но со временем их придется передать Германии не получив ни копейки, вместе с другими вывезенными ценностями.

Ваш ЦК вместе с генсеком пойдут на любые условия, чтобы только не раздражать цивилизованный мир.

- Ты предлагаешь поделить и разбежаться?

- В одиночку ничего с бумагами не сделаешь, - уверенно сказал Соболь.

- Тебя просто ограбят и уберут, едва обнаружат акции.

Мгновенно!..

Для их реализации должно быть не менее чем прикрытие какого-либо свободного и цивилизованного государства.

Я имею возможность обеспечить такое прикрытие.

- Подумаю.

Слишком неожиданное предложение.

- Только не долго! Максимум три дня.

Пока я отдыхаю.

- А вот сколько хочу, столько и буду думать! - вдруг склонился к нему и прорычал Мавр.

- И ты мне тут сроков не ставь!

Бывший майор сдался, видимо, вспомнив характер хозяина.

- Хорошо, генерал, я подожду, больше ждал… Но жить буду у тебя.

Мне нравится эта комнатка, чем-то напоминает развалины и молодость.

На следующее утро оставшийся для всех остальных немцем, Фридрих Шосс изъявил желание наконец-то искупаться в Черном море, вместе со всеми отдыхающими и хозяином "русского отеля" Мавром.

Сделали организованный заплыв до буйков, после чего устроили игру в водное поло, и никто не заметил, как исчез иностранец.

Его сначала искали собственными силами, потом приехали водолазы и только через три дня, далеко от Соленой Бухты, обнаружили тело немца, прибитое волнами к берегу…

оглавление читать дальше