Globus in Net | Книги по интересам

Заказать книгу почтой

БАД NSP

• тест здоровья
• тест на вес

Натуральная косметика:

• Natria
• Tropical Mists
• Bremani

s реклама:



Заработать

• как создать сайт
• раскрутка сайта
• заработать в интернет

Цикл лекций по Общей Теории Управления



set реклама:

серебрянные кулоны-обереги

Цветок папоротника. Огненный символ чистоты Духа, обладает мощными целительными силами, дает человеку возможность отрыть духовные силы

x реклама: сертификат соответствия пожарный сертификат


x Мальчишник в вегасе алан. Фильм мальчишник в вегасе. Смотреть кино мальчишник в вегасе.


x полярная 33 сумки Санкт Петербург


x купить пеллеты

Verdana Tahoma Arial Georgia 9 10 11 12 14 16 18 20

6

Когда пришла радиограмма с известием об аварии, Зимогор даже не удивился, но и не обрадовался, ибо всякая радость по этому поводу была бы слишком мелкой местью старому человеку, и он ограничился сакраментальной фразой:

- Ну, что я вам говорил?

Начальник экспедиции лишь взбагровел, схватил метровую деревянную линейку и в сердцах изломал ее в щепки, рубя письменный стол, как шашкой.

- Сволочи! Всем головы поотрываю! Начальника партии под суд! Старшего мастера - под суд!

Говорят, в прежние времена он не был таким нервным, напротив, отличался волей и каменным хладнокровием.

Теперь же в гневе Аквилонов мог бы отдать под суд кого угодно без разбирательств и причин, сказывались старые, времен военного коммунизма, нравы, когда в шестидесятых начальник специального геологоуправления при Министерстве обороны был в звании генерала, обладал прокурорскими полномочиями, ходил с маузером и носил прозвище - Иван Грозный.

Правда, теперь он постарел, давно снял погоны, демилитаризировался, из управления сделали экспедицию, лишили особого статуса и держали его в начальниках по одной причине: умел выживать в любых условиях, в том числе и в невыносимых рыночных, куда он вписался с ходу и безболезненно, сохранив при этом свои старые нравы.

И оружие ему оставили - огромный маузер с магазином на двадцать патронов, личный подарок маршала Гречко.

Прозвище ему заменили, стали звать Иван Крутой.

Для того чтобы обвинить Зимогора и снять его с должности главного геолога, ему потребовалось ровно одиннадцать секунд.

- Езжай, разберись и назови мне виновных! - приказал Аквилонов, собирая щепки, и вдруг швырнул их снова на пол.

- Не то сказал!..

Если не сможешь спасти мою честь - спаси честь экспедиции.

Помню, предупреждал...

Но не убедил меня! А должен был убедить! Я ведь старик, Зимогор, а с нами тяжело...

Езжай, найди причину, пока Ангел свою стаю туда не привел.

Он был побежден! Он сломался, разлетелся в щепки, как дубовая линейка в его руке.

Однако Зимогор не испытал мстительных чувств, напротив, первый раз увидел перед собой гордого, но чувствительного человека...

И тогда еще было предчувствие, что Аквилонов больше не поднимется...

Авария на скважине в Горном Алтае как бы подразумевалась изначально, и откровения Ячменного не звучали такими уж откровениями.

Дело в том, что еще до заброски сюда людей и техники, он, будучи тогда главным геологом, приезжал сам, чтобы задать точку для скважины - вбить железный репер, определившись на местности. Заказчик требовал точности чуть ли не до миллиметров и независимо от того, удобно будет размещать там буровую или нет.

Поэтому Олег взял с собой топографа с теодолитом и сам таскал рейку, когда делали инструментальную привязку. Конечно, с точки зрения разумности, следовало бы задать скважину не на альпийском лугу, а на километр ниже, поближе к воде, которой требуется огромное количество на алмазном бурении: внизу был густой лес - не нужно натягивать маскировочные сети, и текла приличная горная речка, так что нет смысла прокладывать трубопровод, ставить дополнительные насосы и копать зумпф для сброса и отстоя отработанной промывочной жидкости.

Но воля и инструкции заказчика были жестки, да и деньги, отпущенные на этот проект весьма соблазнительны: в экспедиции с финансированием последнее время было худо, а один этот заказ позволял безбедно прожить целый год, поскольку Аквилонов и проектный отдел сумели спрятать в смете почти семьсот тысяч "лишних" долларов.

Заказчик смету не урезал ни на цент, и тогда Иван Крутой расщедрился, отдал в партию Ячменного экспериментальный буровой станок.

Когда Зимогор с топографом, медлительным, пенсионного возраста человеком, бродили по весеннему, только что вытаявшему альпийскому лугу с рейкой и мерной лентой, откуда-то сверху к ним спустился алтаец средних лет, кривоногий, низкорослый человек в пастушьей одежде: в этих краях держали когда-то огромные стада пуховых коз, и все местные жители были пастухами. Теперь колхозы рассыпались, но пастухи остались, хотя занимались бог весть чем.

- Ты кто? - спросил он без всяких прелюдий.

- Я землемер, а ты? - между делом отозвался Олег.

Но вместо ответа, пастух оперся на посох и прищурился.

- Зачем ты меряешь землю? Хочешь продать? Сквозь спокойствие местного жителя проглядывало тяжелое недовольство.

- Почему же обязательно продать? - засмеялся Зимогор.

- Начальство сказало - измерить, вот и меряю.

- Измеришь и продашь! Всё уже продали, осталась одна земля!

- Да я ничего не продаю! - еще веселился он.

- Да и кому нужно покупать горы?

- Начальники твои продадут! - был ответ.

- Откуда приехал?

- А ты-то кто такой, чтобы спрашивать?

- Я хозяин этой земли!

На самом деле земля тут была прекрасная, разве что пахать и сеять нельзя, повсюду камень, - только любоваться.

Но кто сказал, что Бог создал землю, чтобы от нее только кормиться? Должны же быть и места, сотворенные как полотна художников, для радости глаза и души.

И Господь, имея высший талант живописца, после унылых Алтайских степей расщедрился на краски и форму, вдохновился и написал картину "Горный Алтай", а в ней еще одну - "Манорайская впадина".

Зимогор тихо шалел от красоты и иногда непроизвольно останавливался и замирал: хотелось смотреть вдаль, и когда глаз медленно достигал горизонта - окоема, как говорили в старину, - что-то происходило, зрение становилось невероятно острым, орлиным, так что он за десятки километров начинал видеть мельчайшие детали: крошечный водопад, горного козла на тающем леднике, птиц-кедровок в пышных кронах кедров...

И еще было предощущение радости, ожидаемой не известно откуда и по какой причине.

Вероятно, то же самое видел и топограф, потому что время от времени старательно пыхтел и сетовал, что здесь оптика атмосферы имеет какие-то особые свойства.

Но было и горе в этой земле.

Оно валилось в буквальном смысле с неба, через считанные минуты после каждого старта космического корабля в Байконуре. Отработанные первые ступени, попросту говоря, емкости с остатками ядовитого топлива, падали в Манорайскую котловину, будто их магнитом сюда притягивало. Если же случался неудачный запуск, то сам корабль почти всегда падал именно здесь, и, вероятно, от таких катастроф остались черно-бурые пятна пожаров по зелени леса.

Для сбора ступеней и дезактивации земли на месте падения была создана специальная бригада "отработчиков", но она, как и все здесь, давно развалилась из-за недостатка средств.

Мудрые и наивные хозяева этой земли тащили упавшие чуть ли не на их головы трубы к себе домой и пытались приспособить для хозяйственных нужд, чтоб добро не пропадало.

Травились сами, больными рождались дети, ни с того, ни с сего умирали совершенно здоровые люди, скот - обо всем этом было подробно изложено в справке, полученной Зимогором перед поездкой на Алтай.

Хозяин этой земли, стоящий сейчас перед ним, смотрелся совсем жалко: драный длинный дождевик, шапчонка, стоптанные на один бок кирзачи. Экипированные с иголочки, обряженные в хороший армейский камуфляж (спецодежда поставлялась заказчиком), Зимогор с топографом выглядели как агрессоры-захватчики.

- Если ты хозяин, позаботился бы о своей земле, - выговорил ему Олег, - пока ее совсем не запакостили.

А то скоро не то что продавать - и ступить сюда нельзя будет, колючей проволокой обтянут.

Он не понял Зимогора, подумал, спросил со скрытым вызовом:

- Зачем - обтянут проволокой? Чтобы продать?

- Да кто ее купит? - чуть не закричал Олег.

- Не земля, а зараженная зона! Чернобыль!

- Земля нас кормит, - опять ничего не поняв, проговорил хозяин.

- Как она кормит? Чем? Скот сдох, зверье разбежалось! Да здесь даже шишки с кедров бить нельзя! Воду пить!

Алтаец прищурился, окончательно спрятав глаза.

- Нам деньги дают, пособие.

Кто живет здесь - всем дают.

В той же справке о коренных жителях Горного Алтая говорилось как о древнем мудром племени с особым укладом жизни и культурой, но от общения с этим хозяином у Зимогора складывалось иное представление: либо местные жители сумасшедшие, либо это проявление детскости народа.

- От вас просто откупаются, - попытался он вразумить алтайца.

- Причем копейками.

Сколько тебе платят? Сто рублей! И то не вовремя?

Тот не хотел слушать, упорно стоял на своем.

- Люди сказали, ты пришел, чтобы посмотреть, что лежит в нашей земле, а потом продать.

- Да тебе же наврали! Обманули! - не выдержал и встрял топограф.

- Можем заверить: твою землю никто не тронет.

Только сам не отдавай! И не позволяй загаживать ее!

Алтаец не поверил и обиделся, посмотрел на пришельцев и ушел назад, в гору.

А топограф до самого вечера никак не мог разобраться и определить, где же находится точка в самом деле: то ли на сотню метров ниже, то ли выше.

Делал один промер - получал одни данные, но контрольный давал совершенно другие цифры.

Он сначала не признавался, пыхтел над своей тетрадкой и картой, выверял теодолит и вновь просил Зимогора побегать с рейкой.

Олегу, наконец, это надоело.

- Да сколько можно! - возмутился он.

- Как первый раз замужем'

- Ничего не понимаю, - сдался топограф.

- Цифры не бьют.

Что-то с теодолитом...

Попробуем еще ход протянуть от репера.

Где-то у уреза воды должен стоять...

Часа полтора он рыскал вдоль речки и вернулся ни с чем: когда-то установленный репер или смыло половодьем, или кто-то уничтожил его, что было не в диковинку.

Однако поделился своими догадками, мол, здесь в послеобеденное время атмосфера дает сильное преломление луча и невозможно быстро вычислить погрешность без специальных измерений и таблиц.

- И что же будем делать? - не скрывая раздражения, спросил Зимогор - Ночевать, что ли?

- Подождем вечера, - предложил тот с тусклым и настороженным взглядом.

- Внизу намного теплее, и когда температура уравновесится, оптические свойства атмосферы станут реальными...

Вечером они еще раз прошагали с теодолитом и мерной лентой от речки до каменного развала по краю альпийского луга, затем к его центру, и топограф окончательно увял.

- Не сходится...

На хрен, не знаю! Погрешность в сто сорок два метра! Такого быть не может.

Оптика атмосферы здесь ни при чем.

Инструмент тоже... Такое чувство, будто кто-то мешает.

- Плохому танцору всегда мешает одно место, - пробурчал Зимогор, чувствуя при этом необъяснимую и какую-то пугающую настороженность.

- Придется ждать ночи, - обреченно сообщил топограф.

- Попробуем по звездам...

Или рано-рано утром...

И тоскливо поглядел в небо, которое вместе с сумерками заволакивало серыми тучами.

Зимогор на это ничего не сказал и подался вниз по склону - к Манорае.

"Уазик", на котором они приехали из Барнаула, оставался на дороге в трех километрах, и можно было бы переночевать в кабине, однако по-весеннему разлившаяся речка, шумящая под навесом высокого густого леса, смотрелась сверху уютной, теплой и привлекательной, особенно другой ее берег со стеной кедровника.

Дальше начиналась сама Манорайская котловина - слегка всхолмленная равнина с островами леса на вершинах, за которой синели далекие горы и белые гольцы, покрытые снегом.

Как виновника ночевки, Зимогор отправил топографа к машине, чтобы принес продукты, воду, припасенную в городе, и спальные мешки, а сам не спеша спустился вниз и выбрал место на берегу, где, судя по горам перепревшей шелухи от кедровых шишек, каких-то деревянных приспособлений и ям, когда-то работали шишкобои. Здесь, внизу, было совсем тепло, земля оттаяла, несмотря на плотную стену леса, и, кажется, от нее исходило марево.

Олег развел костер, чтоб указать место топографу, а сам побрел в глубь старого кедровника.

Блеклая, прикрытая тучами заря едва пробивалась сквозь кроны, и в этом косом, искажающем реальность свете он вдруг заметил, что на полянках уже растет высокая, не по сезону, бледно-зеленая трава.

Это показалось так странно, будто из ранней весны он ступил в лето, и не хотелось верить своим глазам;

Зимогор сначала пощупал траву, затем нарвал пучок без разбора и потом шел и нюхал ее, словно букет цветов.

В некоторых местах гигантские деревья вообще не пропускали света и становилось темно, а под ногами мягко пружинил толстенный хвойный подстил, на котором и травинки не было.

Зато через час неспешной ходьбы впереди засветилось красно-зеленое, расчерченное стволами кедров пространство и появилось полное ощущение, что там горит лесной пожар. Олег даже прибавил шаг и очутился на бескрайней луговине с травой по пояс.

Над цветами гудели припозднившиеся пчелы, вилась мошкара, ярко пахло нектаром, зеленью - точь-в-точь как на покосе летом!

Вообще-то подобного быть не могло, ибо на дворе стоял конец апреля и за речкой, на каменистом борту впадины, еще лежал метровый леденелый снег, от воды, от нагромождения глыб и даже от альпийского вытаявшего луга с полегшей прошлогодней травой несло холодом.

А превышение всего-то метров на двести! Зимогор лег в траву, вдохнул аромат - благодать! - парное тепло от земли, какие-то крупные свечеобразные белые цветы с запахом каштана, мелкие розовые вроде колокольчиков и знакомые - душица, золототысячник, ромашка обыкновенная. И птицы щебечут, комары звенят!

Не хотелось верить, что все это от заразы и яда, падающего с неба...

Внезапно он услышал крик, вернее, эхо его, неразборчивое, и будто бы высокий детский голос.

Кричал кто-то невидимый, возможно, очень далеко, и звук лишь отражался в стене кедрача за спиной Зимогора.

- Ого! - откликнулся он.

- Ого-го-го! Послушал минуты две, но никто не отозвался.

Он решил, что зов этот почудился и пошел было к опушке леса, и тут эхо повторилось, причем он явственно услышал слово, вернее, имя, звучание которого в этом глухом и безлюдном месте если не поразило, то озадачило.

- Оле-е-е!..

- донеслось лишь эхо, и вдруг ему захотелось подурачиться.

- Я здесь! - отозвался он.

- Я здесь! Эй, кто зовет?!

- Это я зову! - откликнулся радостный женский голос.

Обескураженный и удивленный, Зимогор сначала побежал на эхо, к кедровнику, однако потом сообразил, что кричат в обратной стороне - где-то в лугах с лесистыми курганами, тающими в сумерках.

- Где ты? - спросил он.

- Кто ты? Собственный голос звучал непривычно, будто чужой, со стороны.

- Оле-е-е!..

- вновь закувыркалось строенное эхо.

- Эй, кто ты?! Покажись! - Он помчался по лугу.

- Дай взглянуть на тебя!

В лугах отчетливо послышался заливистый девичий смех.

- А найди меня! Найди!

Зимогор на сей раз точно засек место - голос доносился с каменистого холма, точнее сказать, кургана, поросшего старыми соснами.

Метров двести он пролетел на одном дыхании и, когда очутился у подножья, вдруг услышал крик слева - со стороны такого же лесистого кургана.

- Оле-е-е! Я здесь! Иди ко мне!

     Она не могла перебежать незамеченной: между островками леса был чистый луг и косой свет, падающий от зарева на востоке, давал длинные тени от любого предмета, чуть возвышающегося над травой.

Своя собственная тень расчеркивала пространство и тянулась метров на пятнадцать...

Не веря ушам, Зимогор стал подниматься на крутой склон кургана - словно кто-то из камней пирамиду выложил, и снова услышал голос слева:

- Меня там нет! Я здесь!

Она видела его!

Олег на сей раз пошел шагом, вглядываясь в даль.

Остров сосен, откуда кричали, находился в полуторастах метрах; скорее всего, это были разрушившиеся каменные останцы, впоследствии затянутые дерном и лесом.

Незаметно уйти с него можно было лишь в двух направлениях - назад под прикрытием кургана или строго на восток, по теневой дорожке, растянутой по лугу до следующего лесного острова.

Но когда Зимогор остановился перед холмом, незримая и неуловимая обитательница Манорайской котловины позвала с противоположной стороны.

- И там меня нет! Я здесь!

- Тебя нет нигде! - крикнул он.

- Я есть! Есть! - засмеялась она.

- Но где же ты есть?

- Ты не умеешь слушать.

Остановись, замри и слушай!

Олег выслушивал тишину минут десять, улавливая каждый шорох, пока не убедился, что ни рядом, ни на лугу никого нет.

И сразу же ощутил облегчение. Наверное, это были причуды акустики, обычные в горах...

И потом еще часа полтора бродил по опушке леса, пока в котловине совсем не стемнело, хотя на горизонте еще сияли багровые заснеженные гольцы, и убеждал себя, что все услышанное - всего лишь собственные фантазии, безудержный разгул воображения, подстегнутого внезапным летним пейзажем среди ранней весны, запахом травы, тепла и тоскующей мужской души.

И почти убежденный, нарвал большой сноп травы и пошел назад, чувствуя всю дорогу, что ему хочется оглянуться назад.

У костра уже хозяйничал топограф.

- Видал? - спросил Олег, сразу ощутив знобящий холод реки и снега.

- Как в сказке...

Спутника трава заинтересовала лишь тем, что он отыскал в снопе и отложил отдельно подходящую для чая.

И высыпая в котелок с водой пакет горохового супа, весело выругался

- А я думаю, что за преломление?..

Большая разность температур, восходящие теплые потоки! Весь и фокус! Утром атмосфера уравновесится, отстреляем точку...

После ужина Зимогор предложил пойти на ночевку в лето, на луг, однако топограф побоялся оставлять без присмотра свои приборы, а тащить с собой тяжеловато, нарубил кедровых веток, сделал постель и забрался в спальник у костра.

- Знаешь, там потрясающая акустика, - осторожно попытался сманить его Зимогор.

- Слышны какие-то голоса...

- Да это все специфика атмосферы, - сонно пробурчал топограф.

- Ну и положение гольцов, разумеется...

Олег настелил лапник с другой стороны, завалил в огонь конец толстого кряжа и лег.

Бесконечный шум весенней горной речки снимал все самые нелепые и буйные мысли, усмирял и убаюкивал фантазии, так что через четверть часа он уже начинал дремать, однако в костре громко треснула головешка, и забитая в сознание привычка проверить, не отскочил ли уголь на спальник, заставила его открыть глаза и приподняться.

У него в изголовье, протянув руки к огню, сидела женщина.

Ярко освещенное лицо ее, чуть прищуренные от жара и дыма глаза, полузаплетенные в косу пепельные и огненные от пламени волосы, лежащие на плече, холстяное, длинное и очень широкое платье, стянутое шнуровкой по талии, у горла и возле запястий, так что образовывались светящиеся матерчатые фонари и в них просвечивало тонкое гибкое тело, - все это вначале показалось призраком, возникшим из переливчатого, гипнотизирующего слух речного шума.

Тонкие пальчики и ладони светились от огня и казались ярко-розовыми.

- Что же ты не услышал меня? - спросила она, по-прежнему глядя в костер. - Я тебя потом еще долго звала...

Зимогор покосился на взбугрившийся мешок топографа - спал без задних ног...

- Кто ты? - шепотом спросил он.

- Твоя жена, - проговорила женщина.

- Ты помнишь меня?

- Нет...

Почему я должен помнить? - Олег потянул замок спальника, высвобождая плечи, однако почудилось - видел! Знает ее! Неизвестно откуда, как, почему, но знает, и мало того, она близка, эта женщина! Он помнит ее руки, глаза, губы, волосы, помнит, как она улыбается, смеется и плачет.

И даже имя мелькнуло в сознании, никогда не слышимое, странное - Лаксана.

И будто он много-много раз произносил его когда-то, и это звучание, как и все остальное, узнается в ней, как в родном человеке!

Однако это ощущение длилось секунду, не более.

Потом оно пропало вместе с ощутимым толчком воздуха в лицо - словно сдул кто-то! - и перед ним очутилась та же самая женщина, но уже совершенно незнакомая.

Смущенный и подавленный собственными чувствами, он смотрел на нее и, должно быть, выглядел идиотом, потому что она вдруг улыбнулась чуть надменно и еще выше приподняла подбородок, глядя свысока.

- Узнал меня? - спросила тихо, и опять на короткий миг он вспомнил этот голос, но опять было легкое дыхание в лицо, словно сдувшее память.

- Узнал, - помимо воли и с трудом произнес он, чувствуя полную заторможенность речи и мысли.

- Не вижу, - высокомерная, горделивая улыбка все еще приподнимала и так высокие брови.

- Неужели сильно изменилась?

- Нет, не изменилась, - механически выдавил Олег чужим голосом и совсем глупо спросил:

- Тебя зовут Лаксана?

Она беззвучно рассмеялась и сделала движение рукой, словно хотела прикоснуться к его руке.

- Помнишь! Помнишь мое имя!..

Меня так звали тогда.

- Я не знаю, кто ты...

     Женщина сразу же погрустнела, опустила глаза и когда вновь подняла их - Зимогор увидел слезы.

- Не знаешь? Или не можешь узнать?..

- Не могу узнать...

Все перемешалось.

- Я твоя жена, - печально проговорила она.

- Ну, вспомнил?

Он не то чтобы совсем потерял дар речи, но не нашел слов, чтобы выразить смутные и растерзанные чувства, а в мозгу билась мысль, что он сейчас не женат...

- Это хорошо, что ты один, - еще тише и доверительней вымолвила она, смаргивая слезы.

- Я знаю, ждал меня.

Подожди еще немного.

Скоро будет праздник Радения.

Приходи и встань в хоровод.

Там и найдешь меня...

Тебя же сейчас зовут Олег?

Она встала, и Зимогор тоже вскочил и заметил, что на подол ее платья налипли хвоинки - деталь, несовместимая с призраком или бесплотным существом.

И совершенно непроизвольно, словно подчеркивая свою реальность, она стряхнула их тыльными сторонами ладоней, отступила на три шага и спохватилась.

- А ты не забыл, когда бывает Радение? Нет?..

Смотри не забудь!

Она пошла через луг, оставляя за собой вполне реальные следы - примятая ее босыми ногами трава медленно распрямлялась, - и теперь пламя костра, пробивая одежды, обрисовывало ее тело со спины...

И спина эта вновь показалась ему невероятно знакомой...

Не владея собой, Олег крикнул:

- Лаксана!!!

Она отозвалась тем, что обернулась! И махнула рукой, но выражение лица ее он не разглядел из-за бьющего в глаза света.

Казалось, она уходит в этот красный поток и медленно растворяется в нем, теперь и в самом деле обращаясь в призрак.

Олег заслонился рукой, затем присел, чтобы получше разглядеть уходящую женщину, и разглядел! Она была далеко, и вошла уже в тень, роняемую плотным высоким лесом...

Еще мгновение - и скрылась из виду...

Он догнал тигриными скачками, залетел вперед, взрывая землю.

- Мы с тобой уже встречались!..

Правда, очень давно! Больше ничего не помню!

Этого не могло быть! Зимогор видел ее впервые.

Он не был ловеласом или крутым бабником и не забывал женщин, встречавшихся ему на пути.

Он помнил каждую, с кем жизнь связывала его так или иначе.

- Никогда не слышал даже такого имени, - признался он.

- Это мое прошлое имя...

Нет, даже не имя - судьба...

Прекрасное, правда? - чуть печально улыбнулась она.

- Жаль, больше нет его...

А ты так много раз повторял, шептал, звал меня...

Но потом забыл меня.

А я помнила все время, но смутно, как сон.

- А сейчас это не сон?

Лаксана негромко рассмеялась и посмотрела в сторону спящего топографа.

- Хочешь, разбуди и спроси его? Если и он увидит меня, значит, это явь.

- Я не хочу его будить...

- И правильно, пусть отдыхает.

Ему завтра на рассвете нужно делать привязку.

У вас сегодня ничего же не получилось.

- Откуда тебе известно?

- Мне все известно...

Знаешь, пойдем, я тебе что-то покажу.

Подчиняясь какой-то глубокой внутренней раскрепощенности, граничащей с авантюризмом, Зимогор босой побежал за ней.

- Дай руку! - приказала она и повела его в гору, на борт впадины.

Уже на ходу Олег заметил, что она обута в легкомысленные туфельки, да и в тонком льняном платье разве что гулять там, на летнем лугу, но никак не по каменным развалам с глыбами тающего льда.

Несмотря ни на что, Лаксана безбоязненно и ловко прыгала по курумнику и, удерживая за руку, вела Зимогора вверх.

Они достигли альпийского луга - размокшего, слякотного, и тут проводница остановилась, не зная, куда ступить.

- Возьми меня на руки! - вдруг приказала она.

С готовностью и виной, что не догадался сам, Олег подхватил ее с камня и прижал к груди.

Лаксана показалась почти невесомой.

- Боже мой! - непроизвольно обронил он.

- Что? Что?! - тревожно спросила она.

- Или я стал богатырем, или здесь что-то с гравитацией...

Она мгновенно потухла, стала опять печальной.

- Подумала, ты вспомнил меня...

- обняла за плечи.

- Ну, давай неси вон туда!

И указала тонким, изящным подбородком направление.

Зимогор почти бежал по наклонной плоскости луга, разрезая его вкось, а она будто тянула его дальше, дальше и становилась еще легче.

Олег уже был уверен, что все это - сон, ибо в яви такого не может быть, потому что не может быть никогда.

- Стой! - внезапно приказала Лаксана.

- Опусти на землю!

Он исполнил команду беспрекословно.

Она же сделала три осторожных шажка вперед и ткнула пальчиком в расквашенную землю.

- Положи вот здесь что-нибудь.

- Зачем? - изумился он такому капризу.

- Это точка, которую вы искали весь день, чтоб пробурить скважину, - она по-прежнему оставалась печальной.

- Завтра отстреляете ее инструментом и ты убедишься, что это был не сон.

Он уже верил, что все происходящее не сон, однако достал из кармана первое попавшееся под руку - складной нож американской морской пехоты, выбросил лезвие и вонзил в землю.

И подумал: если он лунатик и все происходящее - плод затмения разума, то пропал ножик: отыскать его даже днем среди этих просторов будет невозможно...

- Ну вот, а теперь назад! - велела она.

Олег вынес ее к каменным развалам, но прежде чем соскочить с его рук, Лаксана внезапно поцеловала его в губы и прильнула губами к уху.

- Теперь вспомнил?..

- Нет, - ошалело признался он, чувствуя, как волна сильнейшего возбуждения охватывает плоть и руки уже вряд ли добровольно разомкнутся.

- Отпусти меня, - вдруг холодно вымолвила она и тем самым будто разорвала объятия.

Он поставил ее на камень, и она в тотчас же побежала вниз.

И ему ничего не оставалось делать, как.

Рискуя разбиться, лететь за ней, почти невидимой ночью, по замшелому и осклизлому курумнику.

Все-таки Зимогор думал, что Лаксана остановится возле угасающего костра, но она даже не замедлила бега, порскнула мимо и пропала во тьме кедровника.

Он бежал за ней скорее по инерции и еще по какому-то смутному чувству, позволяющему угадывать путь ее движения.

Он словно заранее знал, что стоит на мгновение отвлечься, и след ее потеряется, а значит, потеряется и она.

Первый авантюрный толчок вдруг сменился на некую внутреннюю боль и нежелание расставаться, вернее, сильную внутреннюю потребность продлить эту сумасбродную встречу.

Олег плохо помнил, как мчался сквозь густой и темный - хоть фотопленку заряжай, - к тому же завалеженный лес, где и днем спотыкаешься на каждом шагу.

Тут же пролетел ни разу не запнувшись, и когда впереди замаячил просвет луга, увидел Лаксану, вернее, ее стремительную фигурку, угадываемую меж толстых древесных стволов.

Когда же вырвались на простор, Зимогор почти настиг ее и повинуясь внутреннему позыву, хотел подхватить на руки, как там, на альпийском лугу, однако она ловко увернулась и будто бы засмеявшись, внезапно повернула к темнеющему в ночи лесистому кургану.

Олег успел ухватить лишь край ее широкого, развевающегося на ветру платья и, не выпуская его, как младенец, держащийся за материнский подол, взбежал следом за Лаксаной на высокий и темный от развесистых крон лесной остров.

И в полной тьме неожиданно словно наткнулся на нее, вернее, попал в объятья тонких и удивительно нежных рук.

Платья уже не было, ощущалось лишь гладкое, невесомое, словно крылья бабочки, притягательное тело.

Внутренне протестуя, душой желая продлить это сладкое, фантастическое, как сон, очарование, он набросился на нее со звериной, неуемной жадностью и ощущение мира угасло в единый миг, как будто откуда-то сверху, с неба, пала мгла и не заслонила свет, но помутила рассудок...

оглавление читать дальше