ГЛАВНАЯ | АРХИВ

Сокровища Валькирии.


Обыск в квартире Русинов обнаружил довольно поздно, изрядно натоптав в передней, зале и на кухне.

За десять дней без хозяина на пол осел значительный слой пыли - осталась открытой форточка, - и всякий след на свежелакированном паркете сразу бы бросился в глаза.

Однако следов почему-то не было даже в кабинете, за плотно закрытой дверью.

Русинов несколько раз приседал, рассматривая пыльное зеркало пола, - ни единого отпечатка.

Скорее всего, паркет после обыска протерли и вещи расставили точно так, как они стояли.

Но все-таки допустили единственную небрежность: между стопок журналов на столе обронили маленький пакетик с двумя запасными предохранителями от какого-то японского прибора.

Русинов очень хорошо знал, что есть у него в доме и чего нет и быть не может, и потому, случайно заметив эти предохранители, сразу же насторожился: он отлично помнил, как прибирал на столе перед отъездом и что никакого пакетика не видел.

Значит, он появился за эти десять дней, пока Русинов был на глухариной охоте в Вологодской области.

Кто-то входил в квартиру и вносил прибор...

Какой и зачем? Причем прибор был наверняка упакован и там, в упаковке, находились запасные предохранители...

Прежде чем обследовать квартиру, он глянул на электросчетчик и сверил цифры с теми, что были записаны в расчетной книжке, - почему-то "нагорело" пять киловатт, хотя перед отъездом на охоту Русинов отключил холодильник, который мог накрутить счетчик, и заплатил за электроэнергию.

Судя по всему, неведомый прибор, побывавший в его квартире, был мощный, и скорее всего, это либо портативная рентгеновская установка, либо лазер...

А если так, значит, в доме был обыск.

Сначала Русинов осмотрел кабинет - книжные полки, письменный стол, подоконник, где пачками лежали научные журналы, и обнаружил еще несколько примет: выцветшие или пожелтевшие на солнце полоски на обложках оказались спрятанными, а кое-где, напротив, торчали свежие, не тронутые светом уголки.

Кто-то рылся в рукописях и материалах, лежащих в ящиках стола, и на самом столе все бумаги были тщательно разложены, может быть, чуть аккуратнее, нежели Русинов раскладывал сам.

Тот, кто делал обыск, прекрасно знал характер и поведение хозяина квартиры и, конечно же, располагал информацией, куда и насколько уехал, и потому работал неторопливо, со знанием дела.

В доме побывала Служба, а не воры, и это обстоятельство еще больше встревожило Русинова.

Если для негласного обыска сюда притаскивали рентгеновскую установку, значит, искали тайники, но поскольку их найти не смогли - ибо таковых в квартире не существовало, а в бумагах тоже ничего интересующего Службу не обнаружили, - то возможно, в телефон, в репродуктор или стены влепили "клопов" и теперь будут слушать...

Самое главное было - понять, чья это Служба и что пытается добыть.

Маловероятно, что контрразведка, - Русинов никаких секретов не продавал, не разглашал и даже в будущем делать этого не собирался, - и на то, что негласный обыск проводили в целях получить какие-то улики против него, тоже не похоже.

Чего ради будут собирать компрматериалы, если он уже три года, как не работает в Институте, да и самого Института больше не существует в природе, как, впрочем, и той закрытой лаборатории, которой руководил Русинов, научные же материалы частью уничтожены, а частью переданы в спецотделы Министерства финансов и Госбезопасности.

Члены ликвидационной комиссии поставили свои подписи и тем самым сняли всякую дальнейшую ответственность с завлаба за судьбы всех многолетних наработок.

Их могут еще больше засекретить и опустить в бронированные сейфы, а могут при нынешней безрассудной гласности вытащить на свет Божий, и все тайны скоро пожелтеют или выцветут на газетных полосах...

Русинов неторопливо разобрал рюкзак, разложив охотничьи принадлежности по своим местам, затем почистил и смазал маузер - короткоствольный карабинчик 22-го калибра, вещь на глухариной охоте незаменимую, - и спрятал в сейф теперь до осени...

А сам все мысленно ходил по стопам тех, кто с такой доскональностью обследовал его квартиру, перебирал в памяти те материалы, что лежали в столе и на книжных полках, но ничего крамольного не находил.

Искать могли единственное - карту "перекрестков" и божка - нефритовую обезьянку.

Однако это было его собственностью, хотя и относилось к проблемам, которыми когда-то занималась русиновская лаборатория.

Карту "перекрестков Путей" он создал сам и сам же открыл некоторые закономерности этих Путей, причем уже после ликвидации Института, и божок к нему попал тоже после.

Да и знают об этих вещах всего два человека в мире - он, Александр Алексеевич Русинов, и бывший сотрудник лаборатории Иван Сергеевич Афанасьев...

Что, если Иван Сергеевич ненароком где-то проговорился? И Служба мгновенно заработала, стараясь выяснить, все ли секретные материалы сдал Русинов во время ликвидации Института? Не оставил ли какие материалы последней экспедиции, незарегистрированные и неучтенные? Может, кое-что не материальное, не выраженное в письменном отчете оставил в голове? Разумеется, в голове осталось многое.

Лабораторию закрыли внезапно, "на полуслове", сотрудников разогнали - кого на пенсию, кого откомандировали в распоряжение Управления кадров Министерства обороны, предварительно отобрав подписки о неразглашении.

Не сдавать же голову в спецотдел вместе с бумагами! В сорок три года полковник Русинов ушел в отставку, но оставался профессором, доктором наук и считал, что голова еще сгодится, хотя его приговорили к пожизненной и довольно высокой пенсии.

Правда, вне стен закрытого Института ни титулы, ни знания ему особенно не пригодились, поскольку Русинов образование имел медицинское, но при этом двадцать лет занимался геофизикой, археологией и философией, а докторскую защищал на кафедре социологии.

Эта чудовищная гремучая смесь наук годилась, возможно, для далекого будущего, но никак не для сегодняшнего смутного дня великих перемен, дня, который замкнулся на себе и не желал думать ни о прошлом, ни о будущем.

Но он, Русинов, не мог ликвидироваться на "полуслове" вместе с лабораторией и потому продолжал жить в прежнем режиме и никак не мог вписаться в суматошное "сегодня", целиком погрузившись в древность, в доледниковую эпоху, и потому имел прозвище "Мамонт".

Однако и прозвище его было известно лишь посвященным - тем, кто работал в Институте либо каким-то образом имел о нем представление.

Он и глухариную охоту-то любил больше за то, что выпадала возможность послушать звуки пения птицы из той эпохи и как бы услышать ее голос.

И разумеется, Мамонту было приятнее находиться там, в доледниковой эпохе, или уж, по крайней мере, на грани ее, потому что он считал эту эпоху поворотной в истории человечества на Земле.

Если вместе с историей сделать

Поворот, то за ним можно увидеть новую историю, новый Путь, уходящий в будущее, как бесконечная лесная просека.

Чтобы проверять свои аналитические конструкции и модели, чтобы в одиночку не заблудиться на многочисленных путях и перепутьях поиска истины, раз в месяц, а то и чаще, ездил к своему давнему другу и сотруднику Ивану Сергеевичу в Подольск.

Ивану Сергеевичу уже было под шестьдесят, и работал он в Институте со дня основания, много чего знал и умел, считался хорошим специалистом в области геологии, картографии и астрономии, хотя имел историческое образование.

Однако после ликвидации лаборатории Иван Сергеевич сразу же отошел от дел, успокоился и расслабился.

Русинов стал замечать, что ветерана все больше и больше тянет на воспоминания, ностальгические разговоры о конце пятидесятых, когда Институт работал на дне будущего Цимлянского моря, и в этих воспоминаниях кое-что пробалтывал.

Без злого умысла, в порыве тоски по прошлым временам, однако же иногда вылетало такое, что запрещалось говорить даже своим сотрудникам: дружба дружбой, но табачок - врозь...

И теперь Русинов мог подозревать только Ивана Сергеевича: никто другой о карте "перекрестков" и о нефритовой обезьянке не знал и знать не мог.

Что было еще искать у него в квартире? Тайник у Русинова был, да только не здесь, а на даче, которая после развода принадлежала бывшей жене Татьяне.

У них сохранились нормальные отношения, и Русинов часто приезжал к сыну Алеше - все лето они вели дачный образ жизни; а зимой он, бывало, забирал сына и уезжал с ним на выходные, опять же туда, на дачу, таким образом сочетая приятное с полезным.

Чердачная неотапливаемая комнатка, где раньше работал Русинов, как бы оставалась в его владении, и там, среди завалов газет и журналов со всего мира, можно было спрятать все что угодно.

Труднее было с материальными предметами - нефритовой обезьянкой и капсулой с кристаллом КХ-45.

Богиню-утешительницу Русинов попросту обмазал глиной, вылепил забавного медвежонка, высушил, раскрасил и слегка обжег в тигле на слабом огне.

Получилась детская игрушка, которую можно поставить куда угодно вместе с другими такими же глиняными птицами, зайцами и веселыми мужичками.

Капсулу с кристаллом он прятал и в мусорное ведро, и в банку с топленым салом, пока наконец не нашел подходящего места - спустил на проволоке в смотровой отводок канализационной трубы, на уровень потолка нижней квартиры.

Звонить Ивану Сергеевичу Русинов побоялся, дабы не выказывать, что он обнаружил в своей квартире произведенный негласный обыск.

Он наскоро сполоснулся в душе, переоделся и поехал в Подольск.

Иван Сергеевич не ждал Русинова, хотя примерно знал, когда тот вернется с охоты.

Тем более что Мамонт явился на ночь глядя, без звонка, заметно утомленный дорогой.

Иван Сергеевич заподозрил неладное, но виду не показал: его жена, Валентина Владимировна, после выхода мужа на пенсию очень ревностно опекала его и оберегала от бывших сослуживцев.

А к Русинову относилась с особым недоверием, ибо он чаще всего приезжал с какими-то делами и беспокойством.

Понять ее было можно: большую часть жизни Иван Сергеевич мотался по экспедициям, заработал букет соответствующих походным условиям болезней - от радикулита до язвы желудка, но благодаря стараниям жены за три пенсионных года заметно поправился и помолодел.

Он, как и Русинов, отпустил бороду, длинные волосы и теперь напоминал сельского священника.

Пока Валентина Владимировна собирала на стол, Русинов позвал Ивана Сергеевича на улицу, в машину, чтобы вручить подарок - полмешка чаги, нарубленной специально для ветерана с вологодских берез.

Иван Сергеевич подарку обрадовался, но сразу же спросил:

- Чего прилетел-то? Не чагу же привез?

- Вот что привез, - сказал Русинов и подал пакетик с предохранителями.

Нашел у себя в квартире.

Иван Сергеевич включил в кабинете свет, долго рассматривал сверкающие на ладони детали и наконец заключил:

- Это не лазер и не рентген.

Скорее всего, гамма-плотномер.

Искали пустоту в стенах, проверяли, каким материалом они заполнены.

- Что бы это значило?

- А хрен их знает, - пожал плечами Иван Сергеевич.

- Но я точно знаю: в нашей Службе безопасности такие приборы были только отечественного производства.

Японских не покупали - они намного хуже.

Хотя при нынешней погоне за иностранщиной все возможно.

Доллары появились - купили.

- Если не купили?

- Значит, у тебя в гостях была не наша Служба, - засмеялся Иван Сергеевич.

- Допустим, японская, американская, израильская и еще из ста двадцати стран мира.

- Очень хорошо! - разозлился Русинов.

- Какие-то Службы шарят в моей квартире, как у себя дома! Ну все, приехали!

- Чего ты возмущаешься? - Иван Сергеевич похлопал его по плечу.

- Они теперь по всей стране шарят, как у себя дома! Знаешь, Саня, а ведь подобное уже со мной было.

Меня однажды тоже какая-то Служба щупала, в пятьдесят восьмом.

Если тогда было можно, то теперь...

Он недоговорил, прихватил мешок и пошел в квартиру.

У двери вдруг успокоил, подбодрил:

- Наверняка прибалты у тебя рылись.

Их Служба обнаглела вконец - людей в России ворует и к себе увозит...

Впрочем, ладно, разберемся...

За столом Русинов рассказывал об охоте, о цыгане, который работает таксидермистом в областном музее и делает прекрасные чучела.

Цыгану и отдан был добытый глухарь.

Иван Сергеевич, не скрываясь, тосковал от этих рассказов, хотя, кроме рыбалки, ничем больше не занимался, если не считать огорода.

Но между делом он о чем-то сосредоточенно думал и, похоже, только ждал, когда закончится ужин и можно будет, уединившись в кабинете, поделиться своими размышлениями.

Валентине Владимировне не хотелось оставлять мужчин наедине, и она начала было уговаривать Русинова отдохнуть с дороги, но Иван Сергеевич встал из-за стола и попросил принести чай в кабинет.

- Слушай, Мамонт, - начал Иван Сергеевич, едва Русинов затворил дверь.

- С нами, кажется, опять старую шутку проделали.

Ну, со мной ладно...

А вот с тобой - точно, и со всеми молодыми ребятами Института.

- Что за шутка?

- Ты сказал про обыск - я сразу вспомнил.

- Иван Сергеевич развалился за своим столом, как начальник.

- Ты же про Цимлянск слыхал? После Цимлянска нас тоже разгоняли...

- Хочешь сказать, Институт не закрывали? - насторожился Русинов.

- Я пока ничего не могу сказать - уклонился ветеран.

- Но зато очень хорошо помню события после Цимлянска.

И обыск у меня был, правда, без аппаратуры, но стены простукивали...

Цимлянск, Мамонт, у меня всю жизнь из головы не выходит!

      Это была старая и странная история, ставшая достоянием ушей всего Института лишь в начале восьмидесятых.

Причем рассказывали ее уже почти безбоязненно те, кто уходил на пенсию и знал, что уже никак не пострадает.

В пятьдесят восьмом году сухопутный отдел "Юго-Восток" работал на дне будущего Цимлянского водохранилища.

Гражданские археологи из университета большим скопом раскапывали город Саркел, а профессиональные "гробокопатели", как в шутку называли сами себя сотрудники Института, ползали по степи и искали хазарские захоронения.

Одна такая могила тогда потрясла воображение руководства: было извлечено около двухсот килограммов золота в слитках и серебро в изделиях - тончайшей работы индийские сосуды.

Отдел усилили людьми и техникой из других отделов и начали крупномасштабный поиск.

Скоро обнаружили еще одну могилу, где ценностей было примерно столько же.

В степь пригнали батальон внутренней охраны, пустили патрули на машинах, на дорогах установили контрольно-пропускные посты - все якобы потому, что началась эпизоотия - ящур.

После того как нашли третью и четвертую могилы, возникла оригинальная гипотеза, в разработке которой принимал участие и Иван Сергеевич, младший научный сотрудник.

Хазария два с половиной столетия держала все торговые пути в Индию и Переднюю Азию, откуда в то время на Русь и в Европу поступало золото, алмазы, бриллианты.

Оседлав три мощные реки, три берега трех морей, Хазария брала огромные налоги с купцов и, конечно же, занималась обыкновенным разбоем и грабежом на этих путях.

Эдакое государство-таможня, государство-пират.

Князь Святослав разгромил Хазарию, но ни в летописях, ни в арабских источниках не слыхать было о сокровищах хазар, по многим соображениям, несметных.

Ничего не досталось и гузам - диким племенам, которые после Святослава в поисках добычи сожгли и разорили все, что горело и разрушалось.

Они пытались раскапывать древние курганы, могилы.

Но отмеченные какими-либо надгробными знаками захоронения были бедными.

После гузов в степи рылись все кому не лень на протяжении многих веков.




оглавлениеоглавление читать дальшечитать дальше




Подробнее, заказать

  GLOBus in net - читайте книги здесь!

Поделиться ссылкой: