Скованные вместе Свет и Тьма, лежали рядом, на помосте, воздвигнутом над водами реки священной – Ра.

И солнце, стоящее в зените, вдруг тень отбросило: бог Род взирал на казнь и хмурил брови.

И голос слышен был:

– Я даровал тебе покров свой – ты на земле его оставил.

Каз учинил… А Каз – се моя воля! И мне его творить! Ты возгордился, Святослав, и покусился на промыслы мои.

Мне жаль тебя, но дабы не нарушить устройство мира, ты пойдешь на дно.

Тем часом Великий волхв Валдай стоял пред жертвенником Рода.

– Владыка! Пощади его! Твой сын и суть даждьбожий внук не возгордился, а сделал то, что ты не сотворил, в забвеньи пребывая.

Ты нас забыл.

Ты нас оставил! И сын твой взял на себя не промыслы твои, а ношу тяжкую: будучи смертным, вершил деяния бессмертные.

Что нам творить, коль боги почивают?..

Утопишь Святослава, и с ним утопнет все.

И ты утопнешь, хоть и высоко сидишь! Ужель не помнишь, зачем послал его? Тот, с кем ты поделился плотью и промыслом своим, исполнил рок, и дай ему конец достойный.

Мы не рабы твои, мы внуки! И существуем как продолженье твоей воли в земном пространстве.

Что сделал Святослав, то ты желал.

Иль скажешь, нет?..

Так и позволь уйти ему в Последний Путь не как изгою, голи перекатной; как подобает князю – на корабле, совокупившись с пламенем.

– Столь долгой речью ты утомил меня, наместник.

– глас строгий с неба пал.

– Ты просишь за него, а он молчит… Я не отнимал дар речи, пусть скажет, пусть меня попросит.

Иль смелость потерял?

– Он ничего не скажет, не попросит, – ответствовал Валдай.

– Он молча канет в бездну, то бишь на дно.

– Но отчего? Так возгордился?

– Только оттого, что сын твой! И его гордыня и дерзость – все от тебя.

На срок недолгий свет погас в чертогах.

Великий Волхв движением плаща на жертвеннике оживил огонь, но жертвы не воздал.

– Где мать его? Моя жена земная? – в гласе небесном послышалась тоска.

– Я ее помню… На лодии плыла, в Плескове, где перевоз держала.

В очах волна, в руках волна, волна в душе… Залюбовался ею.

Где ныне дева именем Дарина? Вчера еще была…

– По-твоему – вчера, а минул почти век…

– Так где она?

– А больше нет Дарины.

– Умерла?..

Но среди мертвых ее не зрю!

– Она живой мертвец, – проговорил Валдай и простительную жертву – кукушкины слезы – бросил на пылающие угли.

– Прости ее, Даждьбог… Есть ныне на земле обряд, по коему изгои – твои внуки, по доброй воле принимают сан, суть иноческий, мысля, что будучи живым, возможно постигнуть божество и ему служить, как если б испытал смертный час.

– Какая суета, – вздохнули небеса.

– И что им не хватает? Что они ищут, свою терзая душу?

– Тебя, Владыка…

– Ну, полно! Хочу послушать сына… Эй, плоть моя! Так и уйдешь на дно, не обронивши слова?..

Удачный выпал час, я вспомнил твою мать.

Проси меня, я ныне благосклонен и все исполню.

Ну? Проси, проси же! Иль нечего просить?

Князь голову приподнял, однако черный камень вниз потянул.

– Есть просьба у меня… Не отправляй на дно.

– Так я и знал… Добро! – тотчас же отозвался Род.

– Садись в корабль и плыви ко мне.

Я зрел, как ты сражался с моим извечным супостатом – златом, и победил его.

А посему отныне ты – воевода, моя десница, карающая зло.

– Счел бы за честь, отец, десницей стать твоей, – князь все-таки привстал – железные оковы и тяжкий груз перехватили горло.

– Да не время ныне мне на корабль… Позри на камень сей! Покуда цел он, ничего, но время трет его, и черный прах летит по ветру, по воде плывет.

И то, с чем я сражался, что исторгал с Путей, вновь засевает нивы.

Токмо здесь, меж небом и землей, я наконец изведал, в чем семя зла и где мне быть должно, дабы полками ярыми, огнем, мечом выбить его всходы – в земле обетованной, как рекут хазары.

Да, рок твой исполнил.

Но все уйдет в песок, коль я сейчас отправлюсь в Последний Путь.

Хоть огненной насадой к тебе, отец, хоть с камнем сим на дно речное.

Пусти меня, верни на землю! Мне след свершить теперь не промыслы твои, а свою волю.

– Изведал, где ему быть должно, – ворчливо начал Род.

– Каз учинил, и мой покров без ведома оставил в дар.

А ныне эвон замахнулся! Исполнить свою волю!..

Ужели позабыл: ты токмо плоть, не суть моя! Не дерзости поболе, чем у Перуна… Все! И слышать не желаю! Пока я благодушен, садись в корабль и плыви!

– Но некому вздувать ветрила огненные и тризну править!

– Холопы вздуют, справят…

– Се не холопы, бог, а суть казаки – воинство твое! Принявшим сей обет потребно ли вершить дела холопские? Насаду строить, гнать смолу, рубить дрова? Им лишь играть на тризном ратище и пить вино…

– Добро, расстанешься с душою не в шатре походном – в опочивальне терема, во стольном граде, – решили небеса.

– Там-то есть холопы! Иль ты всю Русь венчал своим разбойным Казом?

– В сем граде холопов и рабов довольно, – согласился князь.

– На то он стольный… Но там же правит мать! Как старшей рода, ей надлежит распоряжаться на тризном пире.

Но по пути какому она пошлет меня? Тебе известно: моя мать отринула богов и приняла иную веру – христианство.

По их обычаю меня зароют в землю, чтоб ели черви… Так лучше уж на дно!

– Есть старшая жена! От коей сын!

– Помилуй, Род, но мать жива! Потерпит ли она жену хозяйкой тризнища? Иль женщин ты не знаешь?

– Морока мне с тобой, – смутились небеса.

– Ужели некому ко мне отправить?

– Выходит, так, – князь очи к солнцу поднял.

– А посему пусти назад, на землю!

– Назад?..

Но ведаешь ли ты, где ныне пребываешь? Что за дорога под тобою?

– Меж небом и землей, судебный путь…

– Отсюда сходит вниз лишь тело хладное…

– Но ведь была Креслава!

– Та, что бежала с корабля?..

Была.

Да то жена, чей материнский рок мне не подвластен, – Владыка Род печален стал и одновременно горд.

– Есть в мире то, чем не владеют боги.

Волчица кормит молоком чад человеческих, а человек – волчат… След бы прервать сие и утвердить порядок, но грустно созерцать и душу отнимать у гибнущих детей, будь то людской детеныш или звериный… Пусть материнство остается чуть-чуть сильнее промыслов моих, чтоб не пресекся вольный род живых существ.

Рабов и так довольно… Но ты мужская половина, ты воплощенье разума, то бишь меня, а не стихии, и я над вами властвую всецело.

Ты сын мой, и должно тебе быть не в Земле Сияющей Власти, не между небом и землей, а под моей десницей.

И не избегнуть моей воли! Готовься, Святослав!

– Постой, отец! – князь руки поднял.

– Но мы же сговорились: без распрей и обид не проводить меня в Последний Путь, не справить тризны! Ты хочешь учинить раздор? Его и так довольно! И предстоит еще борьба за власть, за княжий трон после моей кончины…

– Чтоб ты на свет явился, я Рожаниц послал.

Теперь не смерть пошлю – Перуна.

Пусть молнию метнет без грома, чтобы никто не слышал, испепелит тебя, и всей же час ты одолеешь путь без огненных ветрил.

– На сем пути, где я стою теперь, бессилен громовержец, тебе придется отпустить меня на землю.

– Отпущу… Но едва ее ногой коснешься – ударит молния.

Князь светоносный вдруг блеснул очами.

– Уйду я от Перуна! Пусть мечет молнии!

– Ослух своевольный! Да знаешь ты, что станет, коль уйдешь от моего суда? – огнем дохнули небеса.

– На смерть какую обречешь себя? Мой Каз суровый: лишу пути назад!

– И убоялся б гнева, Род, и покорился, – князь тяжело вздохнул.

– Будь я твой раб, и шагу бы ступить не смел по собственной охоте.

Но ты же сам даровал мне волю! Сам на сию стезю поставил, предначертал судьбу, а ныне ждешь смирения? Так знай: я не смирюсь!

– Не забывай, ты смертный! И суть твоя – лишь плоть моя, а дух земной!

– Се верно, отче, я лишь плоть твоя, – он будто б покорился.

– Но к сей плоти привязан груз – вот этот черный камень! Вода его источит… И ежели песчинка… Все повторится вновь!..

Вернется на круги своя… Ужель мой труд напрасен?

– Не слышу, что бормочешь?

– Верни на землю!

– Ну что ж, ступай!..

Эй, громовержец? Срази-ка гордеца.

Он нужен мне на небесах, а тут я спеси поубавлю…

И зыбкий путь, ведущий в никуда, подобно радуге, прогнулся, достал земли возле шатра и так стоял, покуда князь не опустился на хлябь земную.

В тот же миг стрела беззвучная, скользнув с небес, ударила в шатер.

Он вспыхнул вмиг и, пламенем объятый, вздулся, ровно парус; огромный шар огня минуту повисел над степью и, оттолкнувшись мягко, поднялся к звездам.

А воинство священное, поодаль стоя, глядело в небо.

– Наш княже полетел…

Однако сыновья, вскочивши на коней, примчались к месту, где был шатер: наследство взять, как наказал отец, и прах прибрать, упрятать под курган все, что осталось…

И что позрели? Под звездным небом на потнике – своей постели с седлом вместо подушки – спал Святослав, а рядом с ним – копье железное, в землю вонзенное, и древко глядит в зенит…

Перун с небес взирал и видел круг на земле, отмеченный ожогом.

И в круге том – неуязвимый князь…

– Ужо вот я тебя!

Стрела другая – столб огненный! – сорвавшись вниз, ударила в землю! Содрогнулась земля, поникли травы и дымный столп восстал, однако молния вновь не достала князя – в песок ушла, как жарким днем уходит короткий летний дождь…

Взъярился громовержец! И забыв наказ, загрохотал с небес:

– Отец твой стар! С ним можешь и потягаться, и поспорить! Но не спорь со мной и не играй с огнем!

И не одна стрела, но туча стрел посыпалась из неба ясного на землю, раскаты не смолкали; от блеска молний стало светло, как днем, метались и храпели кони, сбиваясь в табуны с волками.

Все живое пряталось по норам и приходило в ужас – страшен гнев Перуна!

Три дня в степи гроза гремела, и когда, всю ярость выметав, унялся громовержец, встал Святослав и потянулся:

– Как долго спал!..

Хотел взять меч, ан нет меча, сотлел от молний дар Валдая.

Хотел поднять копье, но и его не стало: сгорело от грозы железо, от навершения до древка, огонь небесный отводя.

Лишь путеводная звезда Фарро над головой сияла…

– Довольно и сего!

Он взял Свенальдову дружину под свое начало и так сказал:

– Я вас помиловал от Каза – Пути стеречь.

Но объявляю Каз иной, более строгий – со мной пойдете.

Удел ваш – воевать любого супостата, на коего я укажу.

При сем, без корысти, без злата – во имя веры.

Кто не пойдет со мной – пусть изберет любую сторону света и туда идет.

Препятствий я чинить не стану, поелику служение за веру есть долг стыда и совести.

Напротив, одарю мздой за службу прошлую, изрядно дам – так, что нужды не будет более брать меч.

Ну, кто пожелает уйти? Кто хочет злата и свободы от братства воинского?

Тысяча витязей, былые златолюбцы, не шевельнулись, лишь взоры их коснулись спины согбенной воина Свенальда.

Князь выждал несколько минут.

– Добро же, други.

Но знайте: коль голова моя падет, о своей позаботьтесь сами.

Я вам потом не воевода, не князь и не указчик.

– Где ты свою главу положишь, там лягут наши, – ответствовал Свенальд.

– Се любо! – подтвердили вой.

– А на кого пойдем? – спросил тут воевода старый.

– Известно на кого – на вы!

– Опять на вы?

– Что ж нам творить, коль Тьма вокруг? И нет просвета? Ужель не зрите: мир супротив нас встает! Поелику мы покусились на божество его – суть злато.

– Мы зрим, – дружина отвечала.

– Но что нам вместо злата? Живот один, корыстный мир один, а в наших домах остались жены, дети.

Кто попечется? Кто даст им хлеб насущный?

– Отныне и навеки я утверждаю правило, – промолвил князь.

– Кто послужил за веру, за землю отчую и свой живот принес во имя чести и дела общего, всем домочадцам, всему роду до третьего колена опека государства.

За храбрость и подвиг ваш – вам и вашим детям, внукам боярство родовое, суть честь и кошт казенный.

А кто в живых остался, тому при жизни слава и благо величайшее – суть жизнь.

Иного вам сулить не вправе, ибо вы не рабы, чтобы давать вам злато.

Се оскорбленье суть породы вольной.

– Веди на вы! – одобрила дружина.

– Нам рока не миновать, да и иной стези не будет, коль суждено родиться в земле священной – Русь.

И он повел…

Никто не ведал, кто супостат и где он прозябает; отдавши свою волю в руки князя, дружинники терпели в пути и голод, и лишенья, поскольку шли не чародейским образом, не путем копейным, а человеческим.

Сей трудный путь томил и жертвы требовал, поскольку пролегал сквозь печенегов, рыщущих степями, ровно шакалы.

Верные союзники хазар ошеломлены были победой Святослава и, хвосты поджав, дружину пропускали при свете дня, а то с дарами выходили и клятвы приносили не воевать великого соседа.

Однако по ночам, подкравшись тайно к спящим, пускали в ход ножи, и утром князь велел строить корабли, чтобы проводить в Последний Путь мужей боярых.

Но ничто было не в силах остановить его! Мир, потрясенный гибелью Хазарии, лишь с ужасом взирал и вешки ставил, чтобы отметить путь, куда идет сей дерзкий варвар-князь.

Когда же он в устье Днепра привел к присяге уличей, потом тиверцев на устье Прута, патриций Калокир, престола ищущий, решил, что Святослав идет на Доростол – то бишь на греков, путем, многажды хоженным князьями русскими.

И вздумав чрез него добиться цели, навстречу вышел, чтоб сговор учинить.

Де-мол, создай угрозу царству, воюй любой народ – я помогу, но и мне помоги взять под десницу Византию, свергнув Никифора.

А кроме всего осыплю златом, награжу тебя и всю твою дружину.

– Не злато – руку мне предложил бы, и я б вступил в союз, – ответил Святослав.

– Однако ты мне супостат, коль зришь меня в образе варяга, ищущего добычи.

Ступай своим путем, а я пойду своим.

– На кого ж ты исполчился? – спросил патриций.

– Если не на империю?

– Да на хазар, – промолвил князь.

– Мне рок – всю жизнь ратиться с ними, в какой личине они бы ни предстали.

Тем временем хазарский царь – суть Приобщенный Шад, одевшись в платье цадика, шел с толпой беженцев, своих рабов и слуг подручных берегом Русского моря, путем в землю обетованную, указанную рохданитом.

Он вел за собой черных хазар, поскольку белые его презрели и не пошли, ибо не поверили, что каган новоявленный владеет Таинствами и может исполнить миссию, с коей великий рохданит Моисей вывел иудеев из Египта.

Они отправились искать своей доли в ближних странах, где жили народы, охочие до злата – к германцам, франкам, италийцам, полякам, вожди и короли которых когда-то получали от каганата взятки или брали в рост.

Но черные, еще не чистые по крови иудеи, а более кочевники по нраву, в большинстве булгары, пошли за каган-беком.

Они брели степями сквозь печенегов, потом лесами по славянским землям; поток сих странных путников с узлами скарба, с детьми и стариками, тянулся на много верст и двигался впереди дружины Святослава.

Тот лишь зрел следы – кострища на ночевках, кости овец, коней, съеденных прошлым днем, зловоние отбросов, могилы умерших и прочий сор, который остается на пути исхода.

Он силился настигнуть сию лавину и пресечь движение, но не поспевал, ибо поход его богами был незрим, а более неоткуда было ждать подмоги.

Земная хлябь держала: вязли в ней копыта лошадей, и почва, выбитая исходом иудеев, была безжизненна вширь на версту и более.

В иных местах целые долины оставались черными, и кони грызли дерева, лозу, подобно оленям, землю копытили, дабы достать хоть корни трав, но не восполняли силы, и много пало их от глада.

Дружинники шли пешими и сами испытывали глад, но отнимать у братьев, суть славян, рука не поднималась, да и князь наказал насилья не творить.

И посему, словно кочевники, ели конину, нарезая мясо от павших лошадей.

А племена славянские, чьи земли они проходили, на путь дружины привозили и съестной припас, и скот пригоняли, откормленных борзых коней, однако же позрев нужду, не давали даром, как бывало прежде по древнему обычаю – за все просили злато и цену назначали непомерную, говоря при сем:

– До вас тут проходил некий народ гонимый – щедро платил и токмо златом.

И вы платите тако же.

– У нас нет монет, – отвечали гридни.

– За веру служим князю.

– Се не беда, возьмите у нас злато, – торговцы предлагали.

– Вернете на пути обратном, токмо вместо каждой взятой одной монеты – две.

Бывалые мужи, корыстолюбцы в прошлом, дивились сим законам и роптали: де-мол, куда идем? Должно быть, супротив воли божьей, поелику когда шли на Хазарию, во всем зрелся промысел господний и пространства нам покорялись.

А ныне вязнем в нем…

Однако же молва о князе Святославе неслась вперед быстрее, чем он шел, и все племена пред ним склонялись, признавая славу.

И при сем вожди и волхвы роптали:

– Ты светоносный князь… Но подвигом своим обрек нас на несчастье.

Из недр Востока ползет змея и, шелестя златою шкурой, в порок ввергает все народы, что на пути стоят.

Чуме подобно она вползает в души, растление идет, смердящий дух витает над главами.

Ежели ты в самом деле поборник Света, избавь же нас от напасти! Не дай погибнуть под тяглом злата народам Ара.

Была молва, ты, благородный князь, суть сын Владыки Рода.

Так оправдай надежды!

– О, боги, боги! – к небу обращался князь.

– Я вам помог очистить ваш Путь, суть Птичий.

Убрал заслоны на тропу Траяна, и жертвенной травы Забвения ныне довольно, чтоб воскурить ее на алтарях и усладить вас дымом.

Так помогите ж мне теперь очистить пути земные! Дабы ни оскудели вольным духом и не погибли внуки твои, Даждьбог! Да, я дерзил и возмутил Перуна, перехитрив его.

Ты отвернулся от меня, Владыка Род, но я всего лишь один из многих Гоев.

За что же их казнишь?

В забвении пребывали боги, предав забвению свои народы.

Шад Приобщенный не повторил путь Моисея, не стал держать хазар в пустыне, дабы исторгнуть рабство.

Будучи сам рабом, он мыслил, что ведет за собою следом племя, свободное от догм, кои довлели в каганате.

Да и хазары не мыслили себя иначе, и где бы ни являлись, всюду рекли:

– Мы последние!.

За нами Тьма – князь варваров с дружиной зла! С ним вкупе – дьяволовы дети, танцуют и поют, раджами прозываясь.

Он падалью питается, как ворон; он отнимает состоянье и злато втаптывает в землю.

Нас всех ограбил, по миру пустил – позрите, как мы несчастны! Нет своей земли, нет крова и очага.

И вас всех так же пустит! Он дикий скиф, кочевник, и инородцев всех казнит и избивает.

Бегите, люди, прячьтесь!

И многие бежали с обжитых мест, бросая нивы и виноградники, неся молву о варваре, втором Аттиле, поход коего еще был зрим и памятен.

Родства не помнящие племена страшились чужеземцев всяких: и кто пугал, и кем пугали.

И оставляли свои земли отчие, не изведав хитростей хазар; они же говорили:

– Пустые земли! Сядем здесь и станем жить! Булгарам же дунайским, своим единокровникам, иное молвили:

– Князь русский слаб и истощен походом, не боитесь же его.

Сбирайте воинство и выходите сразиться с ним.

Се вот вам злато.

Побейте Святослава, покуда он не отдохнул и не набрался сил.

Когда он побивал хазар и Волжскую Булгарию, бог помогал.

А ныне князь не ведает богов, ибо наказан за гордыню! Расправиться с ним можно малой кровью!

Не новый Моисей, а русский светоносный князь держал бойцов Свенальдовых в пустыне.

Перебиваясь редкою травою, вкупе с лошадьми, дружина шла вперед и не просила не то что злата – хлеба.

Зубовный скрежет иногда сильней молитв был и достигал небес.

– Не хочешь нам помочь – просить нам не пристало.

И все одно дойдем.

Травы не станет – землю будем есть.

Ноги не понесут, мы поползем! Но не допустим Тьмы на сих путях земных.

Не ты ли уж, Перун, осветишь землю, коли погаснет Свет? Прислушивались боги и мрачнели.

– Эк, что удумал князь! Без нас пути очистить? Добро, позрим…

Иные ж боги – суть Волос, Световид, Симаргл, Хоре и Мокошь воспротивились:

– Зреть станешь, Род, как плоть твоя вкупе с Гоями с путей земных, тобою созданных, свергает камни и кумира Тьмы? Добро ли се? Нам мыслится, ты должен помочь ему.

Закроются пути земные – кто станет хранить небесные? Не то ли племя, которое твой символ воплощенья Света на земле – суть злато – в торговлю обратило?.

Свершило непотребство, хулу досужую, приращивая облик твой в угоду чреву? Приди в себя, Владыка! Довольно жертвы принимать, вдыхая сладкий дым! Очисти Русь от тлена руками сына!

Тут распря началась между богами, и до земного князя и его дружины не стало дела вовсе.

И видя это, Святослав уж более очей не подымал, разве что изредка, чтобы взглянуть на путеводную звезду Фарро в дневное время.

И воины его позрели чудо: не с помощью копья, не божьим промыслом, а силой воли человечьей они мужали, крепли, и когда пришли в Землю Сияющей Власти, исчезли даже следы изнеможения.

Необоримая дружина восстала, ровно Сфинкс, и воззрилась на супостата.

Сакральный град булгар дунайских – Переяславец – стоял, как и Саркел, не в устье – во глубине земель.

Там и скрылся каган со своею свитой, приближенными и многочисленным гаремом, взятым по наследству.

Потомки Аспаруха, прошедшие сквозь горнило народов Ар, каленые огнем славянским, который давно спалил нрав древний, речь и обычаи булгарские, хазар впустили в город и с любопытством вслушивались в говор, давно забытый, взирали на нравы и обряды, вначале изумляясь.

– Чудно! Обликом вроде братья, чуть почернее токмо, но свычаи не наши, все чуждо, дико: овец режут и кровь пьют горячую и мажут ею лица.

А как станут богам своим молиться – ну, словно хворые умом! Плачут, просят и заунывно так поют, что жилы тянет.

И именуют себя то раб, то червь земной.

На что уж кротки христиане, но в их молитвах есть человечий дух и торжество – не образ червя.

Пред богами клянутся не убивать, не воровать и не стяжать, но сами тут же все грехи творят, ибо по их закону грешно лишь то, что сделано супротив единоплеменника – хазарина.

Против остальных народов можно делать что захочешь: ни бог не осудит, ни соседи.

Коль на люди идут, в богатые одежды рядятся, ступают чинно, свысока глядят и норовят ученостью блеснуть – суть философствовать, собрав зевак.

Однако в своих домах вид имеют затрапезный, вокруг и грязь, и вонь, поскольку волос и тел не моют в банях, и вместо этого водой духмяной прыскают.

А скупостью и жадностью безмерны! Не то что хлеба нищему – воды не подадут без платы.

И любят злато посчитать: где бы ни был хазарин, всегда кошель в руках, монеты в пальцах и скорбный взгляд блудлив.

За ночь трижды встают, чтоб позвенеть монетами; сей ритуал у них овеян тайной и священен, так что не ясно, кто у них верховный бог.

Спустя недолгий срок булгары возмущались: – Они сказали – суть булгары, то бишь братья, а сами что творят? Имея много злата, скупили все, вплоть до крепостных стен Переяславца.

Мы не успели рта открыть, а глядь, уж ходим по их земле, наш скот траву их ест и воду пьет, и сами мы задаром не можем из Дуная взять ведра, поелику он тоже куплен! Царь наш мыслит, де-мол, хазары неразумны, коль бьют челом и просят продать им реку, траву иль дождь, и продает, смеясь – отваливают златом! Сии же люди хитры и сметливы, теперь мзду взымают за все! И без труда, без пота на лице живут и пуще богатеют!

Князь город обложил и, слушая булгар, зрел на звезду Фарро – ждал часа.

Булгары ж затворились, но видя малое число дружины Святослава, не испугались.

Их царь так мыслил: неделю постоит, другую, но сдохнет от бескормицы последний конь, и воины, наевшись падали, пойдут назад от князя без гроша в кармане.

Тут время и придет, чтоб выйти за ворота, взять Святослава в плен да и продать хазарам, кои посулили за голову его ровно столько, сколько давали за солнце, когда их каган пытался выторговать свет у булгар.

И продал бы солнце царь, да не сошлись в цене и отложили торг, а здесь можно получить без торга!

Когда же из-за стен пришли булгары и сказали:

– Нет мочи, Святослав! Да можно ль так поступать, коль братья мы? Сии хазары купили воздух – суть пространство! Без платы нам нельзя дышать и находиться где б ни были! Наш царь сошел с ума! Он продает то, чем не владеет, что всем принадлежит!

– Он не сошел с ума, – сказал на это князь.

– Знать, сговорился!

– Ваш царь на самом деле брат кагану.

И оба они – сыновья Тогармы.

А вы для них – рабы, рабочий скот.

На что вам воздух и пространство?

– Что ж делать нам? Как их прогнать?

– Откройте мне ворота в тот час, когда хазары проснутся, чтоб злато посчитать.

Сами же в домах сидите, но не запирайтесь! Мне отличить вас трудно, тем боле в темноте, и посему гнать буду тех, кто выскочит на улицу или окажется за дверью на засове.

В глухую полночь, когда стража дремала у бойниц, ворота распахнулись и дружина вошла в Переяславец.

Короткой была сеча: врасплох застигнутая Тьма металась в купленном пространстве, однако всюду зрела неумолимые мечи.

Каганское войско и радо было б взяться за оружие, да руки заняты – в обеих злато! Не бросить же его на землю! К рассвету город был избавлен от напасти, однако смерть нашла не всех, кто мыслил править миром.

Многие бежали, спасая свои сокровища, ибо будучи мраком, обладали хитростью и свойством рассеиваться по свету, подобно уходящей ночи.

Вроде б в ловушке были, осталось сжать кулак, но утекли меж пальцев…

Булгарский царь, напуганный внезапностью и силой Святослава, сдался на милость со своим войском и князю отдал скипетр и державу.

Тот принял символы власти, забросил их в седельную суму и на престол не сел, а взял коней, съестной припас и двинул по Дунаю – путем, на коем растворилась Тьма.

Владыка Род, взирающий с небес, уж не ворчал на сына, тоской объятый: князь вышел из-под власти! Без помощи его, своею волей не токмо путь очистил в Землю Сияющей Власти, но и сел на ней, бросив вызов отцу:

– Тут середина земли народов Ара! Я княжить стану здесь! Иль ты забыл, Даждьбог, какую землю дал славянам? Откуда правил и правду нес твой сын Траян?

Лишив меня Пути, ты думал, я ослепну и не найду дороги на Балканы? А я ее нашел!

Молчал бог Род, поелику был стар и тугоумен, дабы ответить сразу на дерзость наказаньем.

Ему привычней было, в забвенье пребывая, творить дела небесные – суть двигать Время.

Даждьбог не обронил ни слова, и злой Перун напрасно, стиснув зубы, искал своим копьем брешь в куполе света, чтобы достать задиру: небо над сей Сияющей Землей непроницаемо было для гнева всякого, даже если сей гнев – суть божий.

Лишь Световид, любуясь делами Святослава, промолвил тихо:

– Беда, не угодить нам.

Князей покорных мы браним, что духом слабы, а непокорных судим и казним… И что нам-то надо?