– Иду на вы! – гремело по степи.

И тварь всякая, рожденная от ночи и жить способная лишь под покровом тьмы, ползла, бежала прочь.

По зимним ковылям, так и не познавшим снега, по балкам, буеракам катился вал нечисти; сраженный, иссеченный змей смердил, свергаясь в моря и реки.

И мутная вода бежала вниз, своим великим кругом, омывая землю, а вслед за ней всходила зелень, степь расцветала и наполнялась жизнью.

Княгиня ездила с дружиной то в полдень, то в полунощь, иль устремлялась на закат, чтобы потом помчаться встречь солнцу: везде ей слышался сей грозный вызов и чудилось – сын с полками скачет, вот пыль вздымается, и топот множества копыт грохочет по земле, заставляя содрогаться холмы и камни.

А то вдруг наяву позрит походный строй, рубахи холстяные и во главе похода – князь с сыновьями; неспешно едут мимо, казалось, руку протяни – достанешь!

Она звала сначала сына, потом кричала внукам – ее не слышали и проезжали мимо, и хоть бы оглянулся кто!

Взрезвив коня, княгиня бросалась к Святославу, наперерез летела, но всякий раз, как неумелый отрок, стреляющий из лука, была не в силах упредить цель.

Сын уходил вперед, а мать оказывалась сзади, в тучах пыли…

На берегу реки священной, Ра, когда княгиня совершила круг и снова очутилась возле стен Итиля, позрела, как дружина Святослава идет на приступ!

Не чародейским образом, не колдовством, не волхвованьем покоряла город – а молва такая касалась слуха беспрестанно, – по древнему обычаю, ради победы жизнь презревши, растелешенной шла, без броней и кольчуг.

Сыновьи витязи карабкались по лестницам под страшным камнепадом, низвергнутым со стен, под градом стрел, под ливнем смоляным и греческим огнем.

И бились насмерть! Ветер вздувал рубахи, мечи лучились в дланях, но скрестившись с Тьмою, гасли, кровь алая окатывала стены и светилась, ровно пламя.

– Ра-ра-ра! – гудел тысячеголосый хор, творя молитву к солнцу.

И даже павшие под стенами Итиля шептали мертвыми устами сие имя:

– Ра, Ра, Ра…

Сам Святослав не наблюдал за битвой, как пристало полководцу, а был средь ратников, ловившись с ними, словно кольцо кольчуги.

И только оселедец – символ божественности рода – и дар Валдая в яростной деснице выказывали князя, и Ольга, охваченная знобким страхом, на миг забыла, зачем столь времени скиталась по степям, что привело ее к хазарскому Итилю.

И долго так стояла, покуда сын, висящий меж небом и землей, на стену не пробился и не ступил на ее гребень.

Он обернулся, чтоб за собой позвать, но страстный взор его столкнулся с материнским взором.

Дружина, что пришла с княгиней, стояла полукругом, за спиной у войска Святослава, штурмующего крепость, и копья навострила…

Уж и хазары взликовали, предчувствуя, как русь сейчас сойдется в поединке под стенами Итиля, и, жаждущие междоусобной крови, закричали Ольге:

– Избавь от смерти, о, просвещенная княгиня!

– Избавь от варвара!

– Ударь его! Сразись!

– Господь тебе простит!

И, гораздые к лукавству, воспели славу ей и даже крест над крепостью подняли, сооруженный из бревен – тех самых, кои бросали со стен на головы.

Князь спустился на землю.

А яростная битва на забрале вдруг замерла, остановилось все, сгустилось время, так что птицы, летевшие над степью, повисли в воздухе.

И только Святослав с мечом в руке мог двигаться в пространстве и шел не торопясь, вразвалку, да ветер несся над землей…

– Мне ведомо, что ищешь, – меч вкладывая в ножны, промолвил он.

– Да токмо все напрасно, есть ныне супостат, с кем я затеял поединок на берегу священной Ра.

А ты ступай-ка в Киев, затворись там и сиди.

Княгиня голос обрела, наехала конем.

– Ты мне указ чинишь? Но ты не господин мой, а я не твоя раба или служанка! Я вольная жена и старшая в роду и на престоле!

– Вот и владей своим престолом, а на моем пути не стой!

Дерзость Святослава напомнила ей время, когда он был детиною безумным.

Но ныне из очей не стрелы сыпались и не зелен огонь, а свет струился тихий, ровно от Утренней звезды.

Мать спешилась с трудом – от долгой езды в седле спина не гнулась, не подчинялись ноги.

– Ты говорил, меня ножом ударишь, если я приближусь.

Так вот же я, перед тобой.

Ударь! Ведь у тебя нож в руке!

Князь протянул ей пустые длани:

– Нет, мать, я не держу ножа в деснице.

И не грозил тебя ударить.

Се ложь.

Но с мыслями какими ты исполчилась и с дружиной встала предо мной? Или пришла на помощь, чтоб вкупе взять Итиль?

Она услышала, как сын смеется, однако, ярость усмирив, приблизилась на шаг.

– Послушай Святослав! Ты не хазар воюешь, ты восстал супротив устройства мира! И навлечешь беду.

На нас пойдут войной со всех сторон!

И он слегка утихомирился, позрев на старость матери, промолвил сдержанно, с тоской:

– Ходили и пойдут.

Судьба такая, мать – стоять супротив мира.

– Оставь Хазарию, – взмолилась Ольга.

– Не трогай городов! Коль хочешь, дань возьми – они дадут! Как все князья с ромеев брали… Но пусть уж лучше будет каганат, чем бедствия и войны.

– Кто научил тебя сказать мне так? И кто послал искать меня в степи? Попы? Иль братья во Христе? Иль сам Христос?

– Не смейся, Святослав! Я над твоими мерзкими богами не смеялась, и равно – над жрецами!

– Так кто же научил? Я слышу голос супостата.

Будто не мать, а он мне в уши шепчет…

– Мне свычно жить своим умом!

– Было свычно, да теперь прошло, когда ты приняла чужую веру и богов.

Твой ум сейчас – суть чтенье богословских книг да проповедь.

Ты же не внучка ныне божья, а его рабыня.

Ну так.

иди, служи ему.

Нетвердою, трясущейся рукой княгиня потянула из ножен меч.

– Остановлю сама! Своей десницей! Грех на душу возьму!..

Сын отнял меч и, лезвие вонзивши в землю, сломал его, а рукоять подал.

– Тебе сего будет довольно.

И вкупе с лезвием булатным сломалась и душа княгини, ее известный неукротимый норов.

Колени задрожали…

А время побежало, как и доселе было – еще скорее полетели птицы над головами, и ветер стал сильнее, и воины дружины Святослава, вдруг обретя напор невиданный, взошли на стены крепости и сбросили с забрала хазарье войско!

И стало некому кричать княгине, лукаво славить и призывать ее на битву с сыном…

Она же попыталась сесть в седло, дабы никто слабость не позрел – ноги не держали, вот-вот подкосятся! – да сил не осталось, чтоб на коня взобраться.

Тут сын схватил ее и на руках вознес, но не посадил, а положил поперек седла.

– Езжай домой! – прикрикнул он и плетью ожег круп конский.

– Мне недосуг с тобой! И более не смей за мной гоняться…

Княгиня силилась подняться – какой позор! Уж лучше б космы отнял! Да резвый конь понес с такою прытью, что пред очами замелькал поникший быльник, а до ушей донесся раскатистый победный вопль.

Поднявши голову, она позрела сына – он вновь карабкался на стену с мечом в руке, и грозный его крик вздымаясь к небу, охватывал пространство:

– У Ра! У Ра!!!

Неудержимость воинства, презренье к смерти и древний клик – суть возглас, обращенный к Свету – оцепенил ее; не боязнь за сына, а страх пред его силой вдруг обернулся нежданным чувством: властная княгиня ощутила старость.

Токмо уж не в теле, для чего хватило б и зерцала.

Как одряхлевшая орлица, ее душа в последний раз на землю опустилась, чтоб боле не взлетать, и, распустив крыла, побитые ветрами, бельмастым взором вперившись в земную хлябь, безвольно побрела не взять добычу – сама добыча для вечных спутников своих – степных лисиц, шакалов, которые не станут ныне трусливо убегать, а немощь угадав, навалятся и будут рвать остатки перьев, дабы вкусить впервые не ее объедки – еще живую кровь.

Приняв крещение от рук царя ромейского, она познала свет Христов, однако же стряхнула свой юный образ с лика, утратив волхвовские чары.

В сей час же, изведав силу сыновних рук, она состарилась душою: воинственная страсть, многие лета терзавшая ее, вдруг отлетела, ровно пыль, и мир угасший стал похож на серую, безжизненную степь.

Служанки подоспевшие, ворча на Святослава, под руки подхватили и перенесли в возок с постелью.

– Поедем в Киев, – она рукой махнула.

– Домой хочу…

А неразлучный спутник, старец Григорий, тут как тут, у изголовья сел.

– Не заболела ль, матушка? Совсем плохая…

– Сдается, умираю… Душа моя готова расстаться с телом.

Уж лучше бы ножом ударил или косу отсек…

– Тебя след исповедать! И причастить! – Григорий испугался.

– Ты, дочь моя, многое доселе оставляешь в тайне, а все земное надобно на земле оставить.

Не то не зреть тебе ни райских кущ, ни божьей милости на небе.

Покайся во грехах! Княгиня взирала в небо.

– Покаяться в грехах?..

Но я после крещения грехов не сотворила.

А что бывало прежде, ты сам сказал – все не моя вина.

Ведь я жила во тьме и скверне, не ведала греха…

– Отчего же душа твоя томится? Чему тебя учил? Грех все, что мучит душу.

Очистись же, не уноси с собой земные мерзости, кои потянут тебя в геенну огненную.

А ты же хочешь в рай?

– Но есть ли он? Есть ли то место, где обрету покой и вечное блаженство?

– Ты усомнилась? В предсмертный час, готовая предстать перед судом господним, пред радостью великой лицезреть Христа и быть ему невестой, ты смеешь сомневаться? – поп сокрушенно вскинул руки.

– О, господи, прости ее! Все грехи рабы твоей, Елены, я принимаю на себя и отмолю.

Благослови ж меня ввести княгиню в чин ангельский, пока не умерла!

– В чин ангельский? – чуть оживилась та.

– Постричь в монахини меня?

– Да, дочь моя… Хотя сего ты не достойна.

– Ну что ж, стриги… Не сын отнимет космы, но ты, отец духовный.

Знать, рок мне и вдругорядь быть стриженной на берегах священной Ра.

– Все в воле господа! Сан иноческий для тебя отрада, приняв его, ты уподобишься царям христианским, кои на смертном одре обращались в схиму.

И там, на небесах, ты чистою предстанешь, как агнец…

– Но будет ли покой?

– Не перебивай меня!..

Иная жизнь, ее короткий миг, избавит от земной скверны, но прежде все одно покайся и ежели не можешь вслух сказать, на вот пергамент и перо… Пиши, что тяготит тебя в сей судный час, очисти душу рукой своей, оставь всю мерзость на сем листе.

А я покуда к обряду изготовлюсь.

– Добро, быть по сему, – княгиня лист взяла.

– Я напишу… Да токмо ты ответь, отец духовный, за волосы свои я получу сполна? Все, что желаю?

– Сполна покаешься – сполна получишь.

Она примерилась пером – рука дрожала и чернила марали лишь пергамент: заместо букв разводья грязных пятен…

– Дай лист еще!

Григорий терпеливо подал княгине хрустящий харатейный лист и стал вздувать кадило.

Перо на сей раз покорилось и начертало “АЗ”, но, дух переведя и обмакнув перо в чернила, она не написала “Аз грешна”, а вывела слова, кои узнала в юности от Вещего Олега и кои назывались азбучными истинами.

“Аз бога ведаю.

Бога ведая глаголь добро.

Добро есть жизнь…”

– Что пишешь ты, княгиня? – вдруг возмутился поп и, вырвав у нее пергамент, на землю бросил, растоптал.

– Поганые слова, бесовское ученье! Какою грязью, смрадом заполнена душа?! Гордыня! Своеволье! Непокорство!..

Но ты – раба! Ты червь земной, ничтожное творенье! Покайся же!

– Я суть раба, я червь земной… А грех мой в том, что я бесплодна.

– Се божье наказание!

– За что, коль я была чиста и непорочна? Нет, се грех великий, и чтоб искупить его, я и отправилась к Валдаю, в Храм Света – суть в чертоги Рода.

И там по милости его я зачала…

– Сие и есть твой грех! – прервал Григорий.

– И сына родила, бесовское отродье, на коего управы нет ни материнской, ни господней.

Вот что сжигает твою душу!

– Воистину, отец… Я каюсь.

Однако душу сжигает то, что я отреклась от рока материнства и прокляла его.

Вот прегрешение, за что и казнь терплю…

– О, матушка, да ты совсем слепая!..

Отрекшись, ты благо сотворила!

Княгиня помолчала, седую степь неспешно озирая.

– Должно быть, прав ты, старец.

Я слепая, не зрю, что благо суть, что грех… Мне видится Последний Путь, а мнится Путь Исполнения Желаний…

– Скажи мне, дочь, кто был отец его? Иль образ не позрела?

– Отец его – сам Род.

Он плотью поделился…

– Не богохульствуй!.

Сын божий есть Христос! А твой рожден в грехе… Признайся, кто отец?!

– Мой лада, князь…

– И это ложь! Князь Игорь старый был, чтобы дитя зачать.

Так кто же? Не упорствуй! Открой мне таинство рожденья!

– Знать, птица сокол…

– Сокол?..

Да ты и впрямь слепая! Не сокол, а сатана к тебе явился в птичьем образе и свое семя бросил!

– Нет, старец! – на миг княгиня обрела и мощь телесную, и голос.

– Се был он, мой сокол! Он прилетел к огню купальскому… Но прежде я прошла Путь Исполнения Желаний.

Как будто бы сейчас, да токмо не в возке, а в лодии… Убила гада из могилы… И к яблочку в саду отцовском рукою дотянулась и сорвала… Вкусила… Нет, поп, се сокол был!.

И его ясный образ был светоносным… Постой, постой! Останови коней! Се вот же он, позри! Летает… Мой грех, отец святой – я предала его.

Ждать обещала, но тут ко мне явился Вещий князь… Спросил, пойдешь за Игоря? И я пошла… Я власти жаждала, хотела быть княгиней!..

Григорий склонился к ней, потрогал лоб, отдернул руку – вся в горячке! Должно, преставится… Успеть бы!

И наскоро, как подобает с царями в смертный час, обряд свершил – княгине космы выстриг и спрятал их в карман.

– Теперь ты не княгиня – невеста божья.

Ступай-ка к жениху!

И ладан воскуривши, молитву совершил над ней – отпел, хотя была еще живая…

Змей был повержен! И золотую шкуру, лежащую у ног, суть выползок, трепали, рвали по частям и обращали в пыль союзники Руси – косые гузы, чтоб разнести на все четыре стороны, развеять по ветру и сим деянием очистить Птичий Путь от желтой хвори.

А витязи бесстрашные, сомкнув полки, стояли в стороне и с ужасом взирали, как племя дикое при виде злата теряло разум: иные воины, добычей нагрузившись, бросались в степь, забыв о своем роде, иные – в воду, чтоб скрыться от сородичей за рекою Ра, а те, кому досталось мало, учиняли распри и лили кровь.

Чей солнечный металл, в природе сущий как воплощенье небесной чистоты и силы, не благо нес в сей миг, но смерть.

Еще недавно сами жаждущие злата и достатка наемники Свенальда кричали гузам:

– Бросьте злато! Втопчите его в землю! Инно погибнете! Вы вольные кочевники, а станете рабы!

Но кто их слышал? Кто внимал, объятый неуемной страстью? Изведав хитрости хазар и в поисках поживы, степные лиходеи забыли свой обычай и рыли землю, дома крушили, мостовые, не оставляя на камне камня: от стен жилищ убогих до стен дворцов и крепостей – повсюду были тайники, таилища, схороны.

На черный день.

Однако когда настал он, несметные богатства, накопленные за столетья, не помогли и не спасли, доставшись супостату.

Толпы хазар бежали в степь с надеждой затаиться в балках и переждать разор, или спешили к берегам морей, чтоб сесть на корабли, однако же везде их настигали гузы, а с ними вкупе смерть.

Подобно саранче, лавина степняков охватывала все пространство и если на пути оказывался город – вмиг обращался в пыль.

Руины, пепел, прах…

Сокровища не умещались ни в сумах переметных, ни во вьюках; от тяжести поклажи хребты трещали у коней, а гузы колеса не знали.

Худой, заморенный верблюд здесь стоил ровно столько, сколь богоносный каган в жертву приносил, чтобы взойти под звездный купол башни и познать одно из Таинств, а позже, во времена свободы, всякий хазарин мог заплатить такую сумму и попасть во внутреннюю крепость.

Настал тот час великий, когда последняя крупица злата, а равно зла, была исторгнута с Пути, и он открылся, начинаясь от Белой Вежи, воздвигнутой на старом месте.

И можно было, ступивши на тропу Траяна, уйти к отцу – Владыке Роду.

Рок был исполнен.

И Святослав, не посвящая воевод своих, готовился к торжественному мигу.

И лишь сынам своим сказал, чтоб завтра поутру пришли в его шатер и взяли то, что там отыщут: Ярополк, как старший, пусть меч возьмет – ему по лествице отныне Русью править, а Олегу достанется копье, с которым можно ходить в земном пространстве без сакральных троп.

Нечитанную книгу он себе оставил, поелику перед вступлением на путь к отцу след было прочесть ее конец.

Печальны были сыновья, предчувствуя прощание, но ни один и слова не сказал – пристало ль светоносным спорить с роком? И виду не подав, они восприняли наказ, склонились пред отцом и молча удалились, встали в строй дружинный.

Все ждали, когда выйдет князь, и тиуны подле шатра ему коня седлали, покрытого черемною попоной, и синий плащ был наготове, и шелом железный с косицею курчавой, сплетенной из волос поверженного супостата, и черной паволокой – забралом кагана: со знаками победы должен вернуться Святослав на киевский престол! Трубач с воловьим рогом возле уст плясал на лошади перед полками, готовый протрубить на сей раз не грозный вопль – на приступ, и даже не победу: приятный сердцу звук готовился исторгнуть – обратный путь домой, в родную землю.

И кони ждали трубной вести, подзуживая рог боевой высоким, чистым ржаньем.

Князь вышел из шатра, но, не приняв коня, плаща и шлема, в одной рубахе встал пред дружиной, и тишина повисла под весенним небом.

Не чаяли уж больше ступать на сию землю уставшие от битв полки, все были в седлах, готовые в дорогу, но видя Святослава пешим, рать спешилась, застыла у лошадиных морд.

– Да будет Свет! У Ра! – воскликнул князь и поклонился солнцу.

– Окончен ратный путь.

Благодарю тебя.

И пусть сияют твои лучи над этой стороной, как прежде.

Я рок исполнил! – и лишь затем к полкам оборотился.

– Эй, братья, други! Эй, храбрецы отважные! И вам земной поклон.

Вы отстояли мою честь, а себе стяжали не добычу, но славу на века.

Отныне свободен Птичий Путь и нет более Тьмы, которая триста годин Свет пожирала.

Теперь народы Ара станут питать не змея, лежавшего на устьях рек и берегах морей – друг друга, и всякий Гой способен идти тропой Траяна.

Но если мы оставим сию землю, если без надзора бросим и домой уйдем, победой утешаясь, не минет года, как змей приползет сюда и вновь утвердится мрак, а воды Ра опять разъединятся с Гангой.

Мне тоже любо в Киев, на золотой престол, на пир, в покои к женам, да рок иной, дружина, след завершить свой Путь.

Куда мне ступать, изведаю я завтра, когда открою нечитанную книгу.

А вы свой рок узнаете сегодня…

Молчали витязи в сей важный час, застыли неподвижно, ожидая воли князя и слова судного – Каз Предводительский, иначе речь, Закон народов Ара, имеющий силу необратимую и священную – суть силу – рока.

Указ, приказ, наказ – все суета в отличии от Каза, давать который подвластно лишь князю Вещему.

Не в наказание провозглашали сие слово, а в казнь, ибо принявший его по доброй воле утрачивал мирские прелести и становился суть казенным, то бишь слугою Рода и суть волхвом.

Верховный бог когда-то поделился плотью, чтобы жена земная, Ольга, смогла родить дитя, и Святослав, вскормившись чрез Креславу у волхвов в истоках рек священных Ра и Ганга, сам принял казнь и был отмечен, вкупе с серьгой с рождения, хохлом – иначе оселедцем иль чубом, а по сути космом, соединяющим начала земли и неба.

Он стал волхвом, он был волхвом с того мгновения, как принял Каз даждьбожий, однако же среди жрецов именовался просто – казак, то есть кудесник-воин, по слову Рода и добровольно поклявшийся мечом казаковать – исполнить волю бога.

На древнем языке народов Ара сие деяние когда-то означало повиноваться избранному року – обет исполнить строгий, отрекшись от земного.

Теперь настал черед принять его и присягнуть оружием всем храбрецам, всем витязям сведомым, которые до Каза Вещего отвергли прелесть земных воззрений – добычи, состоянья, злата – и в сей ипостаси вскормленные, уже ступили на этот путь.

И потому были хранимы Родом, когда, презрев кольчуги и брони, сходились в сечах и брали крепости под тучей стрел и камнепадом.

Но ежели они по своей воле обет сей примут, то имя им уж будет не дружина, не войско князя и не рать, а казачье братство, суть воинская каста, где нет ни князей, ни воевод, а есть казачий Круг, порука круговая.

И сей союз сакральный неистребим и вечен, поелику его огонь может быть великим, как пожар, и малым, словно искра.

Когда же дошлый супостат, имея силу впятеро и хитростей довольно, его погасит, он возродится вновь, едва лишь братья по обету Каз сойдутся в Круг.

Тот Круг зовется коло – свет солнца, солнечный огонь, несомый богом Ра.

Но малая беда, когда казнишь себя, сообразуясь с роком; когда же обрекаешь Каз принять других, рожденных не токмо для войны и битвы с Тьмою, когда определяешь судьбу земных людей, не наяву, но в мыслях тешущих мирские радости, болит душа и дух спирает от высоты, с коей взываешь к жертве.

И князь молчал, но взор его красноречив был, так что дружина не сдержалась.

– Скажи нам, Святослав!

– Молви свое слово!

– С тобой мы Путь прошли! И далее пойдем, куда ты скажешь!

Коня в строю оставив, боярин Претич к нему приблизился.

– Тебе я первым клялся.

И ныне поклянусь.

Каков будет приказ?

За ним и княжичи пришли, в очах огонь горит – эх, юность непорочная!..

– С тобою мы, отец.

Куда посмотришь ты – туда поскачем.

Как старый дуб скрипучий, Свенальд пред очи встал.

– Я много чудного позрел в походе сем.

И крови супостата много пролил… Да токмо не познал еще, в чем суть – служить за веру? А любо бы познать…

– Ты и меня переживешь, а значит, время есть, еще познаешь, – князь место указал ему – за спину поставил.

– И полк свой, бывший наемный, сюда поставь.

Со мной пойдешь, куда б я ни устремил свой взор.

Ты же за веру жаждал послужить?

– И ныне жажду! Ибо не вкусил до дна, что означает владеть мечом за веру.

– Добро.

И в тридевять добро, если твои дружинники пойдут со мной, дабы познать, что означает животом своим пожертвовать во имя веры, – промолвил Святослав и обратился к сыновьям: – А вам я все сказал.

Уж вы то по роду своему обязаны служить за веру.

Однако же полки свои оставьте Претичу.

Вам выпадает иная доля.

Осталось исполнить мой наказ и не скакать, куда я посмотрю, а ехать медленно и не взирать чужими очами.

И тоже своей спиной прикрыл.

Остался воевода Претич.

– Поклялся первым, помню, – князь на широкое плечо десницу возложил.

– Готов ли еще раз поклясться и обет принять? Коль не готов, то не неволю…

– Всю жизнь я мыслью тешился – судьбу познать… Так молви свое слово, князь.

– Мне бы тебя с собою взять, – промолвил Святослав, жалея.

– Не знал бы горя, шел бы без оглядки… Да есть нужда, боярин: на сих берегах морей и рек след посадить не люд служилый и заставы, а воинство священное – суть казаков.

Се есть твоя судьба.

Возьми мою дружину, всю, кроме витязей Свенальда, садись и охраняй.

Чтоб не затворялся более Путь Птичий и не заросла тропа травой Забвения.

– Добро, светлейший князь, – боярин взял меч за лезвие, над головою поднял и клятву произнес.

Кровь с дланей скользнула по клинку и пала наземь.

Однако Святослав, полу рубахи оторвав, укутал раны воеводы и вострый засапожник достал из ножен.

– Сей клятвы мало.

Отныне не мне станешь служить, и жизнь твоя и казаков твоих принадлежит Владыке Роду.

Ему и кланяйся, ему и присягай.

Боярин встал лицом к востоку и преклонил колено.

Князь же тем часом выбрал на голове его пучок волос, тесьмою повязал; остальные под корень срезал, сбрил, и обнаженный череп, иссеченный в сраженьях и испещренный шрамами, будто письмом – черты и резы, – вдруг уязвимым стал и беззащитным, а черепная кость внезапно треснула на темени – в том месте, где оселедец был, – и разошлась.

И родничок забил под кожей, как у младенца.

Претерпливая боль, бо ярый муж и виду не подал, лишь потемнел очами и на ноги поднялся.

– Теперь возврата нет, – промолвил Святослав.

– Бог тебе князь.

Ну все, ступай и оказачь дружину.

И вот тебе мой дар.

Он снял рубаху с плеч, руками Рожаниц сотканную, без швов, но стрелами поклеванную, будто вороньем, мечами рубленную, паленную огнем, и обрядил в нее принявшего обет.

– Поизносилась, да еще послужит… Носи и не снимай!

– А как же ты?..

– Мне новую соткут…

Уже не воевода, но внук даждьбожий, воин Рода, пошел было к полкам, но обернулся, встал.

– Куда же ты пойдешь? Куда же путь тебе?!

– Своей судьбы не знаю.

Но путь избираю сам.

И по нему пойду, на небо не взирая.

– Но с кем?! Ужели с теми, кто за твоей спиной?! С дружиною Свенальда?

– Покуда с ними…

– Но зришь ли ты, кто там стоит?!

– Се сыновья мои! Надежда и опора.

А это воины, отринувшие злато.

– Да там ведь смерть твоя! Оборотись же, князь!

– Она давно за мной стоит, – ответил Святослав.

– В затылок дышит, должно быть, часа ждет… Да все по воле Рода! Иди, иди, ступай.

Прощайте, други!

Рукой махнул и в свой шатер вошел.

Через мгновенье сыновья туда вбежали – ан, нет отца! Наследство тут – вон меч висит, булатный дар Валдая, копье с железным навершением – дар раджей, в зенит смотрящий, и кубок с медом, чуть отпитый…

В сей миг за полотняной стенкой копыта застучали!

Буланый конь, сияющий как жар, едва земли касаясь, в степь уносил отца! Достигнув окоема, взмыл в воздух, еще немного поскакал и обратился в луч…

Но князю чудилось, он ехал медленно, и утомленный конь едва переступал ногами – того гляди, падет.

Ни час, ни день, а месяц минул, покуда Святослав увидел реку – малый ручеек; на берегу его топилась баня, дымок курился с под застрех.

Два Гоя, два удальца, оставив ведра, коромысла, на кушаках тягались и, потные, сопели, не в силах повалить друг друга, а подле них, в зеленом одеянии, сотканном из травы-осоки, танцевала дева.

В самозабвении никто из них и не заметил, как примчался всадник, и конь буланый вдруг взвихрился и сбросил на земь седока.

И он словно проснулся и, осмотревшись удивленно, сел на камень.

– Где я? – спросил у молодцов.

Те продолжали схватку, да токмо отпустили кушаки друг друга и уцепились за усищи вислые – не слышали его…

– Эй, девица! Не скажешь ли, где ныне я? Плясунья очи вскинула – ожгла огнем томленья…

– Ах, добрый молодец!..

У, какой пригожий!

И тотчас на колени князю прыгнула и за бока – пощекотать.

Откинуть бы игривую, да дева колюча и трава на ней, едва лишь срам прикрывающая, до того остра – в сей миг изрежешь длани.

Пощекотала, шею обвила шершавыми руками.

– Почто же не смеешься? Ужели не щекотно?

– Сказала бы, что за страна сия? Сдается мне, знакомая дорога, и свет сей, зыбь воды… Сдается, хаживал сиим путем, а вот в какие времена – и не припомню.

Куда же конь завез меня? И в какое пространство занесло?

– Ко мне ты прибыл в царство! Я поджидала… Эвон Гои из-за меня дерутся уж который год, но токмо никто из них не люб.

А ты пришелся мне…

– Кто же ты? И отчего наряд такой, одна осока? Бесстыдница нос острый вздернула.

– А чтоб руками не хватали!..

Но тебе позволю, так тому и быть.

А ну-ка, приласкай меня! Позри, какие перси, лоно… Не бойся, дай мне руку.

Гои меж тем, схватившись за чубы, таскали по полю друг друга, но не вопили, а смеялись, хотя трещали волосы.

Князь деву оглядел.

– Ответишь, где я – приласкаю.

А так охоты нет.

– Охоты нет?! – тут дева завизжала.

– Позрите на него! Охоты нет! Удача выпала – царицу вод, владычицу морей, и рек ласкать, а он не хочет! И торг ведет со мной!..

Да Гои ли ты?

– Был Гои, – с тоскою молвил Святослав.

– А ныне рок исполнил и путь мой оборвался.

Кто я, сейчас не ведаю.

Сюда вот конь принес… Коль ты царица – вод, скажи, зачем судьба к тебе примчала? Жизнь земная окончится на дне? Мне предначертано смерть от воды принять? Утопнуть?

– Ты в моей власти! – девица полунагая рассмеялась.

– Как пожелаю, так и будет!..

Могу на дно спровадить, к рыбам.

А могу озолотить, коли полюбишь.

В наперсниках оставлю, дам лодию с ветрилом и несколько русалок в послушанье.

Ну, что изберешь, строптивый молодец?

– Русалок, лодию… Сим не прельстишь меня.

С тобою забавляться скучно.

Отправь меня на дно.

Там еще не был.

– Да погоди, отправлю! Но прежде приласкай! Нам некуда спешить, здесь, куда конь тебя принес, нет времени.

Позри на солнце, оно всегда в зените и с места не сойдет, сколь бы ты здесь не был.

Пройдут века, исчезнут предки и придут потомки, а тут все будет так, как есть… Не торопись на дно и обними меня.

Иль я тебе не нравлюсь?

– Вот где я! – воскликнул Святослав и деву наземь сбросил.

– Меж небом и землей! Знакомый путь… Скажи, царица, а знаешь ли Креславу? Трехокую, всевидящую деву?

– Ее здесь не бывало! – обиделась царица, одежды поправляя.

– Презрел меня?..

Ну, молодец, держись!

И стала из осоки вить веревку, но тут на волнах челн показался; старуха в сарафане рыбьей кожи веслом гребла, стремнину рассекая.

В тот час же Гои расцепились, схватили коромысла, ведра и бросились к реке, а дева не осоку – ракитник начала ломать и в веники вязать.

– Опять бездельничали! Ужо я вас! – старуха с веслом в руках на берег прыгнула, оставив челн, который сам причалил и затащился на сухое.

– Мы воду носим, баню топим! – заблажили Гои.

– Я веники вяжу! – вскричала дева.

Однако же старуха веслом огрела драчунов по спинам, а девице досталось чуть пониже, да еще за космы оттаскала.

– Я велела не ракитника, а вереску ломать! Чай, князя станем парить, светлейшую особу – не простого Гоя.

А где скрипун-трава? Ну, живо на болото!

Так разогнав холопов, она достала из челна цветы – суть лилии, уселась у воды на черный камень и принялась плести венок: как будто и не зрела князя!

– Эй, старая! – окликнул он.

– Не скажешь ли, где ныне я?

– А кто ты будешь? И откуда?

– Мне имя Святослав.

На брег сей конь принес.

Старуха обернулась, через плечо позрела.

– Се проходимец, вор и искуситель! – заверещала дева, ракитники ломая.

– Хотел меня прельстить! В кусты повлек, одежды растрепал!

– А ты ступай! И исполняй урок!

– Отправь его на дно! Он сам желал!..

– Кыш на болото! – прикрикнула старуха и опять ко князю: – Как имя? Святослав?..

Да что-то не припомню.

– Но ты-то кто? По грозности – царица…

– И есть царица.

– Сколько вас тут! Одна, другая, а толку не добиться.

Где я? И на каком пути?

– А где ты ране побывал?

– Во многих странах, на многих реках и морях.

Ведь я же Святослав, Великий князь.

Ужели не слыхала?

– Ты – князь?! – старуха возмутилась.

– Ах, плут! Ах, подлый самозванец! А то мы не видали князя!..

И в самом деле проходимец.

– На дно его, на дно! – обрадовалась дева.

– Он – князь! Позрите на него!..

Коль князь, то где рубаха? Мы что здесь, дураки? Встречаем по одежке! Коль нет рубахи, знать, не князь – суть голь перекатная.

Да если рассудить, в Руси княгиня – я! Кто надзирает воды, кто стережет пути по рекам и морям, тот правит в сей земле! На дно! Пойдешь на дно! Чтоб неповадно было.

– Была рубаха, – признался он.

– Да на земле оставил.

В дар казаку отдал.

Но есть серьга, она со мной.

– Серьга? – прищурилась старуха и мокрыми руками взяла за ухо.

– И верно, зрю свастику – Знак Рода… Так ты и в самом деле князь?

– Был князь.

Да ныне кто я и где – не ведаю.

Царица вод вздохнула тяжко и, кажется, всплакнула.

– Не знаю что и делать… Положено тебя попарить в бане и проводить в чертоги.

Но если нет рубахи, сотканной Рожаницами, нельзя к отцу.

Ты не рубаху, ты долю на земле оставил, а мог бы ведь ступить не на Последний Путь – уйти в бессмертье, воеводой к Роду… По недомыслию оставил иль с умыслом?

– Каз учинил, а воинам священным бессмертие важнее.

Старуха замолчала и, расплетя венок, цветы на воду бросила – в тот миг же лилии укоренились и приросли ко дну.

– Ума не приложу.

– сказала.

– Хоть впрямь отправляй в глубины.

Будь я владычицей земли – пошел бы в землю.

А я водой владею.

– На дно его, на дно! – дева вновь принялась плести веревку, чтоб камень привязать.

– А ты, Кикимора, молчи! – обрезала старуха.

– Опять царицей назвалась? Ну, отвечай?!

– Мне молодец пришелся, – захныкала она.

– А он отринул! Обидно, хоть топись… Не ведала, что князь, подумала, бродяга, изгой случайный…

– Ой, чую, подсидишь меня! А чтоб такого не случилось, ступай на дно сама!

– Прости, владычица! Служить буду исправно! И на твой престол не посягну! Ни-ни!

– Врешь, тварь болотная, – старуха отмахнулась.

– Но что же делать, князь? Хоть посоветуй!

– Коль так, пойду на дно.

Каков ни есть, а путь, – покорно согласился князь.

– Уж лучше к рыбам, нежели беспутным странником бродить в пространстве, где зыбко все, где нет ни дня, ни ночи… Изволь, царица, я готов.

Да токмо речка по колено и не утопнуть в ней ни вдоль, ни поперек.

Вели свести на омут, где б скрыло с головой.

И камень привяжи покрепче, инно всплыву.

– Камень? Есть камень у меня, – с тоскою молвила старуха и указала на глыбу черную, на коей и сидела.

– Позри вот, подходящий.

С ним век лежать на дне.

Князь осмотрел его, ощупал подле землю и вырвал посох – миртовый сук, уже пустивший корни.

– А верно твое слово, не всплыть вовек.

Тяжел осколок Тьмы.

И посох мне знаком… Допрежь, чем обратиться лежачим камнем, он был моим кормильцем по имени Аббай.

Вот где приют нашел…

– Да ежели б рубахи не оставил, стала б казнить тебя сим грузом? – заохала царица вод.

– Ни в жизнь! Попарила бы в бане, к Валдаю проводила… Теперь ни мыть, ни парить: каким пришел, таким уйдешь на дно.

Да не кручинься, князь! Позри на воды светлые, ведь се не Волга, как ныне прозывают, и не Итиль; се Ра – река.

Она тебя отмоет…

И, побежавши к Гоям, закричала:

– Эй, лодыри! Тушите каменку и выпускайте пар! А воду вновь снесите в реку!

И в тот же миг зашевелился камень, стряхнул речной песок и встал – не изваяние, не каменный болван, а юдолище мерзкое.

– Признал меня?..

Признал… Ну, что? Расправился со змеем? На части мелкие иссек? И выползок развеял по ветру?

– Я то исполнил, что на роду написано, – ответил камню Святослав.

– И рад? Мир подивил, потряс, утешен славой?

– Путь Птичий отворил, и тем доволен.

– Эх, неразумный отрок, – загоревала глыба.

– Послушался бы мать.

И твое имя осталось бы в анналах, как имя Александра из Македонии.

И многие века о Святославе слагали бы легенды и пели ему.

гимны, походы прославляя.

Ты б стал не просто князем земель славянских, но первым государем со славой просвещенья и мудрости великой.

И тем прославил Русь! Я бы тебе за это открыл три Таинства и сделал рохданитом.

Ты стал бы ипостасью бога Яхве, а значит, вечным.

А ныне что? Что скажут о тебе? Князь-варвар? Полководец племен убогих, диких, темных? Второй Аттила, разрушивший Великую Хазарию – страну мужей ученых, страну творцов, страну блестящих знаний мира, где во главе угла – свобода? Презренный скифский вождь, добычи ради, злата вершивший злодеяния, от коих стынет кровь?

– Не скажут так, ибо известно всем, что я отринул злато, – храня спокойствие, промолвил Святослав.

– К сему же, Гоям, кому я путь открыл тропой Траяна, никак не повредит молва.

Им истина известна.

– Се верно, тем, кто пойдет тропой, известно все… Но кто услышит их? С пути Траяна глас одинокий не долетит до уха.

А долетит, так кто поверит? Смеяться станут над изгоем… Нет, князь, все доводы твои – есть суть обман.

Он Путь открыл! Он вновь соединил народы Ара и две реки священных! Он отринул злато, попрал ногами, дабы вернуть к истокам человека!..

Все ложь, и все напрасно.

Героем может быть лишь тот, кто собирает злато, кто в жажде отыскать его свершает подвиги, воюет со стихией и дикостью племен, не ведающих, чем они владеют.

А ну-ка вспомни те саги и сказания, которым я учил тебя? Знали бы Ясона, не поплыви он к скифам за золотым руном?..

Чем ты гордишься, неразумный? А ведомо тебе, что все потомки людского рода обречены в ближайшем будущем не только собирать, но поклоняться злату, как божеству верховному? Не станет над главой ни Рода твоего, и ни Христа, Аллах покинет небо, и в пыль источится Будда.

Сам Яхве потеряет силу! И только Золотой Телец будет светить как солнце, спасать и даровать все блага.

Он, всемогущий, начнет ряды рядить, суды судить и жизнью править.

Ну, князь, поспорь со мной!

– Нет, чародей, я спорить не берусь, – сказал на это Святослав.

– Тебе видней, что станет божеством.

Ты зришь в столетья.

И ежели речь твоя есть истина и Золотой Телец на небе воссияет, то над пустой землею первозданной.

Ибо исчезнет человек, а будет скот двуногий.

И мне его не жаль.

– Скот говоришь? – скрипуче усмехнулся камень.

– Возможно, ты и прав… Да только скот того не будет ведать и не пожелает знать, что скот.

Он скажет о себе – я человек! И кто же станет сомневаться?..

А ты, сказав о человеке – скот! – слыть станешь ненавистником и гордецом, не ведающим бога.

– Аз Бога Ведаю…

– Но ты его попрал! Ты надругался над священным Золотым Тельцом.

Так кто ты есть? Злодей, вероотступник, невеглас поганый, возводящий хулу на бога! Вот кем останется князь Святослав в глазах потомков!

– Я славы не искал и никогда не мыслил, что станут говорить потомки, – признался князь.

– Рассудят верно, коль ведать будут бога.

Ну а забудут Рода, и твоему Тельцу поклонятся и гимны воспоют – не мне судить их.

Я рок исполнил свой и камень с Пути убрал.

– Убрал? Юнец наивный! Ей-ей, ты более мне нравился детиной!..

Мне жаль тебя.

Суровый путь прошел, не княжеские яства – конину ел в походах, не на перинах спал – на потнике под звездным небом, жен не ласкал, не пировал.

Теперь помысли, к концу какому ты пришел? Что заслужил? На шею камень! Да не просто камень! Ты победил Хазарию, но она в моей сути на дно тебя утянет и там станет держать.

– Не ты меня, а я тебя избрал на шею, – ответил Святослав.

– Не ты, а я буду держать тебя на дне, чтоб более никогда не явился на белый свет.

– Самонадеянный безумец! Старания напрасны, ужель не видишь? Все вернется на круги своя! Князь усмехнулся:

– Вернется на круги?..

Забавно! Вот ты, Аббай, тяжелый черный камень, попробуй-ка, вернись! На киевский базар потешным стариком или кормильцем!..

Нет, исторгнутый с Пути, быть тебе лежачим камнем во веки веков!

Тут юдолище покачнулось, волну пуская по воде, но не свалилось, а напротив, лишь крепче утвердилось.

– Да, я ныне черный камень… И с тобою вкупе мы уйдем на дно.

Ты обратишься в прах скорей меня.

Я выжду срок! Вода меня источит и обратит в песок.

Песок тяжелый унесет река… И если одна песчинка достигнет земель обетованных, я снова встану рохданитом! И вернусь сюда, чтобы достичь чертогов и сокрушить их!

– Ну что же, дерзай, – князь сжал кулаки.

– Я зрю теперь, все так и будет… Но прежде минет вечность!

Черный камень засмеялся – содрогнулась земля и воды взволновались.

– Мне вечность нипочем! Чей ныне принят календарь? От сотворенья Мира? От рождества Христова! А ведомо тебе: кто движет Время, тот и правит миром?