Русь еще не ведала ни о походе Святослава, ни о победе над каганом хазарским и взятии Саркела.

Сам князь гонцов не посылал, ибо не тщеславья ради мерил степь ногами и супротивника искал; купцы, разносчики вестей и слухов, в предзимье на север не ходили, напротив, – вкупе с птицами на юг спешили до снегов.

Их караваны, достигнув Дона, шли далее обозом вдоль берегов или в ладьях сплавлялись, в пути считая прибыль и убыток, поскольку путь лежал через Хазарию, где в сию пору мытари, словно степные волки, добычу поджидали.

И всякий раз на порубежье брали мало, не златом чаще, но товаром, к тому же утешали, что ныне на всем пути не более берут.

Иные гости верили и плыли Доном дальше, мимо Саркела на море Русское, иные же, повадки зная, у Камышина ладьи тащили в реку Ра и шли через Итиль, дабы избегнуть сборов: там, у устья, Светлейшая река, подобно солнцу, лучами расходилась перед Хвалынским морем – суть тысячей путей! И не на каждом сидит мытарь… Сия надежда согревала и тешила в дороге, и бывало – молва ходила средь гостей – кому-то удавалось пройти сквозь таможни, сбор заплатив единожды.

Иначе возле Итиля, Семендера на реке Кубань или Саркела пред караваном, будь он ладейным, конным, пешим, преграда вырастала: коль на воде, то цепь иль дерева, обвязанные цепью, на суше – грабы, суть воины хазарские с кривыми саблями, чтоб вспарывать тюки.

И начиналось тут мытарство: куда б ни шли купцы – с теплых морей к студеным или напротив, – весь товар учету подлежал и записи в “талмуд”, дабы взыскать за каждый в сей же час или потом, когда он будет продан.

А злато и серебро из кошелей ссыпалось в блюдо с дырою посредине и мешком, и те монеты, что проваливались вниз, и были пошлиной; при этом мытари произносили: дескать, мы злато не отняли, это нам бог послал, а те, кого мытарили, вздыхали, мол, что упало, то пропало…

Тот гость, кто не желал остановиться пред таможней иль в хитрости пускался, мог всего лишиться в единый миг: дерева и цепи над водою ладьи топили, а грабы грабили на суше.

В сей год гостей не ждали, и не встречали мытари на порубежье, чтоб толику взыскать.

Притопленные цепи не вздымались и у таможен не было ни лодий, ни лошадей и ни живой души.

В смущении великом караваны проплыли дале, к Камышину, и встали здесь держать совет – невиданное дело! Иль что замыслили хазары, иль мор на них напал, иль Дон вспять повернул: по берегам ни одного соглядатая, кои в иные времена лисицей рыскали за караваном! Долго разноязыкий приглушенный говор, как борть пчелиная, гудел, покуда гости из Царьграда не тронулись к Саркелу, из иных же стран – суть персы, хинди, чина – направились на Ра.

С опаской плыли, в предчувствии беды, и когда узрели близ Итиля поднятые цепи – вздохнули облегченно: здесь мытари! И встав на якорь, ждали, когда велят причалить, однако минул день, другой, а с таможни ни звука, ни дыма, ни стрелы.

Итиль стоит на месте, на стенах стража, однако будто вымер! На третий день послы приплыли к берегу и, прихватив дары, на пристань вышли: учетные ряды пусты, “талмуды” наземь брошены, и ветер свищет.

– Эй, мытари! Возьмите с нас! – порядка ради покричали.

– И отпустите с миром!

В ответ лишь снег пошел и застелил туманом городские стены.

Тогда послы, осмелившись, сами цепь спустили и к кораблям своим! И весть по миру понесли: хазары пошлины не взяли, должно, пресытились или с ума сошли!

А греки, плывшие по Дону, и вовсе зрели чудо.

Не токмо таможни – Саркела нет на берегу! Ни руин, ни камня, словно сквозь землю провалился господним промыслом! Творя молитвы и крестясь, царьградские купцы то в ужас приходили, то ликовали и велико смущались: там, где когда-то стоял Митра с факелом свободы, умельцы-зодчие, суть варвары с брадами, возводят вежу – строенье древнее из белого резного камня, весть о коем жила еще в легендах.

И при сем поют на языке, неведомом и грекам просвещенным!

Мир не поверил сиим слухам, однако же молва, как эхо, от берегов заморских отразившись, в Русь принеслась, и земли все, от севера до юга, ей вняли, поелику еще раньше весть сию птицы принесли на крыльях.

В пору предзимья, когда все стаи, простившись с родиной, умчались в полуденные страны, перевернулось все! Стрибожьи ветры вдруг задули и тепло примчали – запах морской волны, плодов, вина: не осень суть, весна пришла вне всяких сроков, и дерева зазеленели, буйный цвет, ровно огонь, сквозь Киев пролетел и белым вездесущим валом ушел в Полунощь.

А за ним – вот истинное чудо! – вернулись птицы, и крик их радостный для уха Гоя понятен был: свершилось! Иные же, кто слух давно утратил и вострый глаз, взирая в небо, страшился и гадал – к добру ли, к худу в студеный месяц лебеди вернулись? Ой, будет мор или потоп вселенский…

Великий волхв Валдай в чертогах Рода, едва почуяв жар ветра, дух стран полуденных, в тот же час вздул угли жертвенника под лучезарным куполом и бросил на огонь последнюю щепоть травы Забвения.

– Владыка Род! Свершилось! Твой сын, с кем плотью поделился, рок исполняя свой, вступил со змеем в поединок и голову одну отсек! Свободен Птичий Путь!

Дым Вечности втянулся в небо и растаял.

– Добро, наместник… Сей поединок зрел и сыном погордился.

Да жаль, он смертен.

Я буду тосковать…

– Его погибель ждет? – Валдай чуть веки приподнял – не Свет увидел горний, лишь его отблеск, едва не ослеп: пятно в очах застыло…

– Всех смертных ждет погибель, – багровый луч упал на жертвенник.

– Кто ступит на тропу Траяна? Мне тяжко бодрствовать, волхв… Я быстро постарею.

Пошли же внука, пусть принесет травы Забвения.

– И сам бы тронулся в дорогу, но змей еще свиреп, две головы имеет и не уполз из устья Ра.

– Что сын мой медлит? – Свет возмутился.

– Одну отсек, и эти пусть отнимет! А труп бездыханный утопит в море!

– Не гневайся, Даждьбог! Ты создал сына человеком, и то, что по плечу в единый час свершить богам – ему потребуется время.

Князь прикоснулся к Тьме, ему след дух перевести, насытить душу светом, прежде чем сделать новый шаг.

Что для тебя пылинка света – для человека подвиг.

Род заворчал – Перун свой крест на небесах поставил и громом окатил, того и не позрев, что ныне студень.

И наконец промолвил:

– А кем бы я его создал? Богоподобным? Творящим чудеса, а значит, суть неправду?..

Нет, быть сыну человеком, ибо дела земные – воля ваша, внуки.

Надейтесь на меня, но не плошайте… Да так и быть, я помогу ему.

Свой луч подам, суть длань… Ты же, наместник, ступай и принеси травы! Пора мне Время коротать…

И горний свет угас, лишь тонкий отраженный луч застыл на угольке, храня огонь небесный…

Княгиня же тем часом, заслыша шелест лебединых крыльев, на миг тоской объялась: ей посох вспомнился – суть путь в чертоги Рода – и крик младенческий.

И будто бы на миг дряхлеющая плоть наполнилась вином – взыграла кровь, не знавшие кормленья перси, давно обвисшие, в морщинах, вдруг всколыхнулись, и сосцы заныли, как будто подкатило молоко, откликнувшись на крик дитяти.

Дух защемило, пред очами – исток Великой Светоносной Ра и банька, где царица вод вкупе с кикиморой ей возвратили младость…

– О боже мой! – воскликнула она, встряхнувшись.

– Прости меня, грешна…

За дверью княжеских покоев не тиун стоял – чернец, ей данный в услуженье самим царем, но не слуга, а боле надзиратель.

Он бдил и на всякий шорох немедля нос в дверную щель совал.

– Звала меня, княгиня?

– Я бога позвала! – притопнула она.

– Вон с глаз моих!..

Чернец исчез, а Ольга, ныне же Елена, окно открыла: клик лебединый вновь всколыхнул ее, заставил душу сжаться.

Она предстала пред иконой, дарованной царем – Христос был грозен и назывался Спас Ярое Око.

– Помилуй мя и не строжись.

Что взять с рабы? Слепа, глупа и гнева не достойна… Ну будет, не сердись.

Мне птицы не дают покоя, душа стремится ввысь… А ведаешь ли ты, что се за знак, когда в суровый студень сады цветут и лебеди летят? К добру ли, к худу?..

Ну что молчишь?

Господь не отвечал, и лишь почудилось, взор подобрел – знать, снизошел, простил…

– Услышь меня! И чудо сотвори: пошли мне весть от сына.

Отрезанный ломоть, да ведь болит душа… Где ныне пребывает? И жив ли? Мне мыслится, недобрый знак… Утешь рабу?

Раба, раба… Когда-то сей удел и слово низкое ей слух вспороло, ровно засапожник, но мудрый Константин, трясясь от немочи и страсти, поведал ей:

– Ты господу раба – не человеку.

Сие за честь почти.

Я император всемогущий, я – византийский властелин и господин всего живого, что есть в империи.

Но тоже раб пред богом.

Покорность и могущество – вот жив чем просвещенный разум.

Оставь свой варварский обычай повелевать, не преклонив колена даже перед богом.

Смири свой дикий нрав…

Она почти смирила, однако клик лебединых стай и голос их высокий не токмо пробудил весну до срока, но и память.

Теперь она тянула в путь, искушала греховным помыслом! Не прогонять бы монаха, к себе покликать и исповедаться, принять и понести покорно наказание – епитимью, и душа б, смущенная нечистой силой, утешилась в молитвах и поклонах.

Княгиня же, напротив, закрылась на засов, икону убрала в киот и, крадучись, как тать, на гульбище пошла: там, в потаенном месте, был идол сбережен, бог – покровитель княжеский, Перун.

Под шорох птичьих крыльев она извлекла болвана, смахнула пыль.

– Ну, здравствуй, громовержец… Почто так зришь? Княгини не признал?

Перун молчал и, очи вперив в дряхлый лик старухи, налился гневом – еще чуть-чуть, и молнией сверкнет.

Как будто сговорились с Христом и теперь ярили свои очи…

– Ну, будет, не сердись.

Пристало ль старому?..

Спас – бог юный, ему простить не грех, когда он грозно смотрит.

А ты-то что взъярился? Да, приняла Христа, сменила имя, но ведь не первый раз.

Была Дариной, Ольгой, ныне же – Елена… Рок изменила свой? Но ты же знаешь, я теперь старуха и давно вдова.

Сей рок до смерти даден…

Перун не внял словам и ус свой вислый, золоченый, плотнее закусил.

И словно в рот воды набрал.

– Зрю, ты тоже не утешишь… О, боги, боги! И с вами тяжко, и без вас нельзя…

Отправив покровителя на место, княгиня внука вспомнила – вот кто тоску изгонит и отвлечет от дум! Привычным ходом тайным она проникла в мужскую половину и склонилась над ложем Игоря.

Владимир спал, но беспокойно: десницей рыскал окрест себя, шептал:

– Меч… Где меч мой?..

Я зарублю тебя! Или внезапно открывал глаза, тянулся к собственному горлу:

– Душат! Они душат!..

Престол пришли отнять?!

Не игры снились, не забавы, в коих сей отрок день проводил – сны мужа грезились… Она хотела уж неслышно удалиться, но княжич вскинулся, привстал:

– Ты кто? Ты кто, старуха? Зачем пришла?..

– рукою заслонился.

– Нет, не хочу! Изыди! Я мал еще!..

Нет! Не мой черед, бери по лествице!

– Се я, неужто не признал? – намеревалась дланью огладить волосы, да отрок отскочил, зажался в угол.

– Признал… Признал! Ты смерть! Но почему за мной? Поди же к Ярополку! Или к Олегу! Небось, престол – так старшим достается! А смерть – так мне?!.

– Проснись, внучок! – княгиня испугалась.

– Я бабка суть! Княгиня Ольга! Отверзни очи и позри!

И осветила себя свечою.

Владимир же напрягся, замер и вмиг испариной покрывшись, свял.

– Теперь признал…

– И слава богу! Ночь душная, шальная, кругом нечистый дух – дурное снится…

– Мне не снилось… То братья приходили, то смерть пришла, и все смеялись…

– Се сон! – корявою рукой она достала внука, приласкала, – Привиделось тебе! А братья-то далече, со Святославом ездят, и вести никакой…

– Да нет, княгиня! – княжич оживился.

– Вот здесь стояли… Так был Олег, так Ярополк, и надо мной смеялись – рабичич… – и злобой налился.

– Запомни, бабка: придет мой срок, я их убью!

– Опомнись, внук! Не захворал ли часом?..

Они же братья! В вас кровь едина!

– И все равно сгублю.

Они кичатся благородством!..

В наследство им престол и власть, а мне?!.

– Да полно же, Владимир! – княгиня засмеялась, однако ей было страшно.

– Достанется тебе и власти, и престола.

Поносишь еще бремя, насидишься, покняжишь… И имя-то тебе – Владимир! Дай срок, и повладеешь миром.

Покуда ж отрок, живи бездумно, наиграйся всласть.

– А чем я отличаюсь? – ей княжич не внимал, в очах блистала лихорадка.

– Почто отец ко старшим благоволит, коль кровь едина?..

Нет, знаю, презирает! Я сын рабыни!..

Но в чем я виноват?!

– Какие мысли тебя гложат! Отринь их!..

Так угодно богу, что ты родился от ключницы.

Без воли господа ничто не сотворится… Ведь ты же Святославич! А презирал бы тебя князь, давно б из Киева отправил, вкупе с Малушей, а он вас держит рядом, под кровом теремным.

Когда как матери иные в Родне.

Владимир встал, объятый думою глубокой, измерил отроческим шагом покои деда, меча его коснулся, шелом потрогал, однако же изрек, как муж бывалый:

– Я буду править миром.

И прозываться – каган.

Оторопев, княгиня осенила себя крестом: сии слова слыхала! Когда у Святослава в кормильцах был Аббай, детина их твердил, и блеск очей при сем был сходен…

– Кто же сие сказал? – спросила осторожно.

– Се я сказал!

Молитву в мыслях прочитав, княгиня укрепилась и молвила:

– Не по годам рассудок, мужская речь и воля… Поелику же так, ты должен знать: будь ты царем, каганом иль князем – всяк властелин силен и стоек, когда есть бог и вера.

Вот император византийский стоит над миром потому, что сердцем со Христом.

Ведь и правителю необходим заступник перед всевышним, спаситель, утешитель…

– Мой бог – Перун! Мне гнев его по нраву.

И любо зреть, когда с небес сей властелин бросает молнии! Когда окрест меня стихии полно – ветер, тучи, тьма и огненные копья жалят землю! И гром гремит!..

Се мой кумир, княгиня, и я желаю быть ему подобным.

А чтоб достичь сего, мне след свершать деяния, кои под силу лишь богам свершать.

Земные люди пребывают в страхе, они мелки, подобострастны пред всяким, кто хоть чуть сильней.

Живот их господин! А надо не бояться смерти!..

– Но ты же, княжич, испугался, когда во сне пригрезилась старуха, – заметила княгиня благосклонно.

– И закричал…

И натолкнулась на жесткий, дерзкий взгляд.

– Не я се закричал, а раб во мне.

Кровь матери проснулась!..

Но я ее исторгну! Никто не бросит в очи – ты рабичич! Некому будет корить…

Вновь устрашилась Ольга, сквозь речь Владимира услышав глас детины-князя, но в следующий миг шум за дверью отвлек ее: холопы княжьи кого-то не пускали, гремели бердышами о булат, ругались и сотрясали терем.

– Что за ристалище? – княгиня распахнула дверь, – И в час ночной! Эй, тиуны?!.

И тот час приумолкла.

Лют Свенальдич с мечом в деснице прорывался чрез гридницу:

– Пустите! Мне нужна сестра!..

С той поры, как воеводский сын преставился прилюдно, а потом воскрес, сказавшись чудотворцем, княгиня более его не видела: молва ходила, будто бы Свенальдич по русским землям бродит, разнося свет христовой веры, а то говорили, в паломники подался, ромейским кораблем уплыл за море, и пешим, по пескам пустыни, дошел до Палестины, где поклонился гробу господню.

А поп Григорий, однажды помянувши Люта, именовал его блаженным, советуя простить за то, что не воспринял сына.

Мол-де, он божий человек, почти святой…

Княжич Владимир, недовольный шумом, в дверь выглянул и раб в нем испугался…

– К тебе иду, сестра! – воскликнул Лют, завидев Ольгу.

– Я знаю, ты здесь – холопы не пускают!..

Да что я зрю? Где же твоя краса?..

Она свечу задула: теперь всякий бродяга о красе пытает и очи колет… Махнула тиунам, и те, косясь на Люта, в недовольстве ушли из гридницы.

Прогнать бы, да ведь блаженный, в святые земли хаживал…

– И с чем же ты явился, странник, в столь поздний час? – спросила сдержанно.

– В столь ранний час, – поправил блаженный.

– Уж утро на дворе.

К тебе бежал, не первый день в пути.

Устал с дороги…

– Ответствуй! – прикрикнула княгиня.

– Мне недосуг с тобой…

– Я весть принес, сестра, в Руси о коей не слыхали, но мир весь вздрогнул, ее прослышав.

Дозволь присесть, не скорый разговор, да и с ног валюсь…

– Присядь…

Лют бодрым шагом по гриднице прошелся и выбрал место – княжье, суть золотой престол.

Уселся, рассмеялся:

– Добро на троне, отсюда все видать!..

А не подашь вина?

– Ты прежде свое слово молви!

– Вина бы, горло промочить… Да ладно, коль холодно встречаешь.

Ну, слушай! Твой сын, с кем трон сей поделила, победу одержал! Извечный супостат – Хазарский каганат, пал пред его напором.

А сам Святослав сошелся в поединке с их каганом и голову срубил.

– Ну, слава богу! – перекрестилась Ольга, ища очами образа – не отыскала: в мужской половине терема, тем паче в гриднице, их не было.

– Да погоди молиться, – прервал блаженный, – послушай прежде… Город их, Саркел, сакральную столицу, где богоносный каган Иосиф с господом говорил, взял приступом и гузам подарил на разграбленье.

А после велел с землей сровнять.

Теперь Саркела нет, два города пока стоят, Итиль и Семендер, да все одно он покорил Хазарию, ударив ее в сердце.

Дни сочтены ее: в сей час твой сын с дружиной, словно с небес спустившись, Итиль в осаду взял.

– Храни его господь! – воскликнула княгиня, сияя в радости.

– То, что не достиг мой тезоимец, свершилось! Две сотни лет упырь сей кровь сосал! Никто из воевод и государей приблизиться не мог ко граду стольному – мой сын уж взял Саркел и ныне у стен Итиля! Ай да князь! Светлейший князь! А я гадаю: отчего весна пришла в студеный месяц? С чего вдруг птичьи стаи летят в полунощные страны и радостно кричат? Природа возликовала!..

Эй, слуги! Подать вина! Вкатите бочку!

– Годи, сестра, – вновь радость оборвал Свенальдич.

– В природе что-то сотворилось, восторг, весна… Но тебе, княгине, и в твои лета ли эдак ликовать? Не девка… Послушай, что скажу.

– А ты не лжешь мне, Лют? – вдруг усомнилась Ольга.

– Насколько знаю, к исходу вересеня князь на Змиевых валах стоял и, слышно, зимовать хотел…

– Вот тебе крест! – блаженный с достоинством перекрестился.

– Весь мир изведал сию весть, царь Константин послов послал, чтоб выведать, как князь ведет войну.

А персы рыщут по Хазарии с надеждою позреть дороги, коими твой сын и сам проходит по степям незримым и дружину водит.

Да что там говорить, весь мир оцепенел и устрашился! Се токмо Русь в неведеньи…

– Чего же устрашился? Похода дерзкого? Победы Святослава? Иль славы ратной?

– Погибели хазарской.

Из покоев мужа, дверь чуть открыв, смотрел Владимир, слушал…

– Чудно ты речь плетешь, – княгиня знаком отослала холопов – те с бочкою вина спешили в гридницу.

– Не мир ли сей страдал от каганата, давая дань и пошлины? И не цари ль хазарские бросали ему вызов, держа в руках торговые пути и власть над златом? Государям бы ныне слать не послов, выведывающих тайны ратные – дары со всех концов, оружие, коней, свои дружины.

Иль напугались, Святослав сам сядет на устьях рек и берегах морей?

– Да нет, сестра, мир ведает: князь презирает злато, – со вздохом сообщил блаженный.

– И всю добычу гузам отдал, себе не взял и витязям своим не позволяет брать одной монеты на прокорм.

Ну, истинно святой! Зато на месте, где стоял Саркел, он ставит белую вежу – храм варварский!

– Так храма устрашились? Но Вещий князь мне сказывал: там сия вежа была от веку и два ста лет назад хазары ее низвергли.

И белых веж подобных довольно по Руси.

Ужели просвещенные ромеи сего не слышали?

– Варварского храма след нам с тобой страшиться, сестра, – заметил Лют Свенальдич.

– Заместо веры христианской к нам потечет скверна из стран полуденных… Да суть не в том.

Должно, ты вместе с младостью своей и красным ликом ромейскому царю оставила и мудрость, коль в толк не возьмешь никак, почто весь мир в смущении и страхе.

Добро, я сам скажу… Все войны, что вели государи с Хазарией, в союз соединившись, лукавые се войны, и гнев, и недовольство их – обман.

Будто б исполчатся против каганата, и рати сходятся на бранном поле, тем же часом тайно послы хазарские, суть рохданиты, к государям спешат с дарами – все более со златом.

А чтобы не ударить в грязь лицом перед союзниками, всяк властитель, будь то ромейский император, султан или король, в тайне от других сей дар возьмет, но рати не отводит – будто хазар воюет.

Вот так и длилось два ста лет! При каждом государе свой рохданит стоял, и как наступит срок – дары преподносил в казну.

Она ж у всех пустая! Сестра, ужели ты слепая? Позри кругом! Все ищут злата, злата, злата.

Все жаждут накопить его, собрать, завоевать – не бога ищут, не благости его, не истины, а злата.

Позри, весь мир повязан златом!..

Поскольку каганат сплел из него сеть тонкую, незримую, и всех властителей опутал.

Купцы всех стран челом им бьют – житья не стало на путях, хазары обирают и грабят караваны, а они еще и с них налог в казну, мол на войну с каганом.

Кроме сего, послы таинственные давали злато в рост царям, когда те вздорили с соседом и распрю учиняли.

А чтоб казну пополнить, иные же цари через рохданитов сами приращивали свой достаток…

Да знала б ты, княгиня мудрая, в чем был исток той смуты, когда на Русь призвали варяжей править, когда твой тезоимец Олег пришел вкупе с Руриком и братьями! Порядка-то не стало с той поры, как и князи русские угодили в сии сети.

Сначала Гостомысл попал и был повязан златом, с него и началось..

Ох, липки были сети! Аскольд и Дир, достойные мужи из Рурикова племя, и те не избежали сей участи.

За что их зарубил твой Вещий князь и покровитель?..

И вот теперь твой сын, гордыни ради и тщеславья, не Саркел разрушил, и не Итиль осадой обложил – весь мир.

Он сети разорвал и покусился на его устройство, где все повязано и тайной вековой, и златом.

Да, сей мир несправедлив, обманчив и коварен, да ведь порядок был! А Святослав посеял хаос! Ты же гордишься им… Он – варвар! Твой крестный, император, нынче растерян, но минет срок – придет в себя.

И весь союз лукавый!..

Как станут пополнять казну? Кто принесет им злато? Самим купцов трясти и грабить? Ведь не с руки сие творить царям, о коих слава просвещенных.

Знать, путь един – военная добыча.

А где ее добудут? Чьи земли позорят?

И сей вопрос, как птица, залетевшая в окно, забился под сводом гридницы над золотым престолом.

– Ты тайну мне открыл, – призналась Ольга.

– Сего не ведала…

– Так знай!..

Сейчас еще не поздно, еще есть время беду грядущую оборотить назад, – Свенальдич сел поплотнее – трон в пору был.

– Возьми свою дружину и скачи к Итилю, на реку Ра.

Князь ныне, как довольный кот, с Хазарией играет, ровно с мышью полузадавленной.

То отпустит, то лапою прижмет… Успеешь! Вразуми его, поведай тайну, что я тебе открыл, и пусть уйдет из каганата, не довершая дела.

Скажи, довольно и победы над Саркелом, чтобы хазары почитали Русь на долгие века.

И заключив мир с каган-беком, составьте договор… А на каких условиях, я продиктую.

– Но ежели Святослав не пожелает меня слушать?

– Ты мать ему и старшая в роду!

– Строптивый он, своим умом живет…

– Укоротим строптивость! В его дружине мой отец и полк наемный.

А князь не платит и брать добычу не велит, все отдавая диким гузам.

Мало того, заставил и свое злато наземь бросить! Шепнуть на ухо и пойдет молва, дескать, отнять бы след свое у гузов.

– Да знаешь, Лют, отец твой выжил из ума и князю присягнул служить за веру – не за злато.

Блаженный усмехнулся:

– Умом он крепок, как булат, и не смотри, что стар…

– Да я стара, чтоб быстро ехать.

Еще в такую даль – на устье Ра…

– Ты тихо поезжай, но впереди себя пошли гонцов.

– Не знаю, как и быть, – княгиня растерялась.

– Ты мне глаза открыл, поведал тайну… И жутко стало, и думы тяжкие… Послушай же, Свенальдич, открой еще одну!

– Спроси – открою, коли знаю.

– Ты так и не поведал, где отыскал серьгу – знак Рода? Ведь ты ее вернул? По всей земле искали кормильца сына, зловещего Аббая – не сыскали.

Где ты его нашел? И как с серьгою он расстался?

– Я боем ее взял! – похвастался блаженный.

– Кормилец же сыскался у истоков Ра, где ты бывала.

Спешил в чертоги Рода.

Я зарубил его и завладел серьгой… Да много утекло воды, тебе б, сестра, подумать надо об ином…

– Вот я и думаю.

Всю жизнь являешься ко мне и тайны открываешь… – растворив окно, княгиня запустила в гридницу щемящий дух весны и голос пролетавших стай.

– А кто тебе их доверяет? Из кладезя какого ты черпаешь сей мед хмельной, чтоб потчевать меня?..

Се верно, красу свою в Царьграде потеряла, да токмо не рассудок.

Тогда ты против сына встал, чтоб в Киев не пускала, и ныне эвон как повел – не Саркел разрушил, весь мир, и не победу добыл – беду на Русь назвал… Вся речь твоя, чтоб нас поссорить.

Теперь ты посылаешь меня на устье Ра, к Итилю, чтобы там я вновь сошлась со Святославом в поединке! Хазары-то плетут искусно свои сети, и ловкие они: глядь, а уже и спутан.

Но ты, Свенальдич, недалек и глуп, чтоб так плести, да ведь плетешь?

– Ужели ты, , сестра, меня в измене заподозрила? – Лют с трона соскочил.

– Зрю, зрю, куда ты клонишь!..

Мол, кто-то подсылает? Чтобы поссорить вас?

– Серьга, что ты принес, была не Знаком Рода, суть знаком Тьмы! Ты знал о сем, и тот, кто в твои руки вложил серьгу поддельную, тебя и надоумил со мною побрататься, – княгиня подступила к Люту.

– Коль в сей же час, как на духу, ответишь, кто посылает, на волю отпущу.

Ступай, куда захочешь, но токмо вон из пределов государства.

А нет – сей час же в железа и в сруб.

Не мне – холопам моим скажешь, кто посылает.

Они пытать умеют.

Свенальдич голову свою седую долу поклонил и будто бы сломался.

– Зачем холопам? И тебе скажу…

– Так говори!

– Господь меня послал.

Коль ныне Спаситель рода человеческого враг тебе, коли в Христа не веришь – вели и в железа забить, на дыбу вздернуть.

Я пыток не боюсь, сие будет по нраву – на кресте страдать.

Всяк христианин мечтает.

Приказывай скорей, покличь холопов! Нет на Руси святых – я стану первым.

Напишут жития… “Умучен Ольгой, варварской княгиней…”

– Нишкни, Лют! Эк повернул – посланник божий!..

– Кричи, кричи.

Ногами топай.

Или ударь! Возьми вот плеть…

– Возьму! – княгиня со стены плеть сдернула арабскую, с зеленой медью, вплетенною в хвосты.

В былые времена князь Игорь сей плетью порол послов, когда в путь наряжал, однако же того обычай требовал, чтоб помнили владычную десницу.

В сей час же Ольга чуяла – не воля, не обычай, а отчаянье владеет разумом и жесткою рукой.

Свенальдич покорно встал на колена и спину ей подставил, крестясь при этом и целуя нательный крест.

Била наотмашь и с оттяжкой, словно коня строптивого, хлестала от души, все боле гневом разжигаясь, невзирая, что из дверей покоев все видит княжич, и вздрагивает после каждого удара кровь материнская, а кровь отца лишь пламенеет и светится в очах.

А Лют молился, славил бога и ее, княгиню! И хоть бы застонал! Напротив, ликовал, как ликовала Ольга, услыша весть о храбрости заступника Руси, родного сына.

Нет, десница не устала, и запорола б насмерть, коль не позрела бы, как по рубищу кровавые следы вспухают и толстая посконь льнет к телу.

В тот мят княгине икона вспомнилась из храма благолепного в Царьграде, суть истязание Спасителя…

Пилат хлестал Христа такой же плетью, светилась зелень меди, сияли раны на светлейшем теле…

Лют молился!

Плеть полетела к трону, а Ольга, собою не владея, на колени пала перед спиной склоненною.

– Помилуй, боже! Он и впрямь святой!..

– Я не святой, – промолвил Лют, – я суть блаженный…