перейти на главную

Globus in Net | Книги по интересам

Аз Бога Ведаю

Заказать книгу почтой

Партнеры:

витамины


БАД NSP


Натуральная косметика:







Заработать

Создание собственного сайта для заработка

  • как создать сайт
  • раскрутка сайта
  • заработать в интернет




sp:

m:




Акадения управления

Лекции генерала Петрова

Цикл лекций по Общей Теории Управления




set:

6

Весть о звезде, восставшей на востоке, впервые донеслась, когда княгиня еще только сбиралась в дальнюю дорогу.

А принесли ее со степных застав: богатыри, воины славные и мужи бывалые, пересчитавшие все звезды на небосклоне, от появления новой были в большой тревоге.

– В ясные ночи токмо зрим! – сообщали они.

– Стоит звезда над самым окоемом, и если все совершают круг, эта неподвижна.

Мерцает над Саркелом, где когда-то была Белая Вежа.

– Недобрый знак, князь.

Хазария бросает вызов! А у нас войска нет, лишь малая дружина.

– Сей знак рукотворный, витязи, – утешал Святослав, не придавая значения.

– А всякая рукотворная звезда сама погаснет.

Потом лазутчики из глубин Дикополья стали доносить:

– Во глубине степей близ озера Вршан каган хазарский тайно войско собирает.

Наемники к нему стекаются со всего света, а черных хазар так не счесть.

Оружья во множестве везут из Дербента, от турок и через море от ромеев.

– А еще каган рабов освободил!

– Всякий народ к нему стекается со всего света!

– Кумира в Саркеле поставил, в руке светоч день и ночь горит!

– Многие говорят: се суть звезда свободы!

– Каган что-то замыслил! А какую хитрость – не ведаем и выведать не можем! Но опасность чуем!

– След бы ударить первыми, князь!

– Срок придет – пойдем и одолеем, – обещал Святослав, будучи непоколебимым.

– И не убоимся сей рукотворной звезды.

И, наконец, явились калики перехожие, шедшие из дальних стран через Хазарию.

– Сказывают, ты ныне князь светлейший, а не зришь, что творится у супостата твоего по соседству.

Войной скоро пойдет каган, да не свычной, а хитростей исполненной.

Впереди себя тучу саранчи пустит, сам следом пойдет.

Бойся, князь, восточного ветра, чуму он на Русь принесет, болезнь заразную, суть коей – ложь и кривда.

– Хворь сия мне не грозит, – ответствовал он ничуть не смутясь.

– А ежели и привьется в некоторых землях, так и то добро.

Кто ложью переболеет, к тому никакая кривда не пристанет.

Мать-княгиня уплыла за море, а Святослав сел единовластно править и собирать дружину, пока опираясь лишь на одного верного воеводу – Претича.

Но преданность для ратных дел хоть и много значит в битве, а порой благодаря ей победа достигается; при этом куда важнее, коли она помножена еще на смышленность и искусство воеводское.

А верный же боярин, много лет бродящий с посохом по чужим краям, довольно повидал и набрался знаний от встречных путников, от спутников своих и, наконец, раджей, да токмо ремесло свое прежнее – суть воеводское, во многом поутратил.

Старается, из кожи лезет вон, но толку мало: след обучать десятских, сотских и полковых – покуда Русь была без мужской руки князя и много лет не ведала походов, дружина ожирела, домами занялась и дух утратила военный, – ан нет сведомых витязей! Мечом еще владеют, и в седле сидят, да сего мало…

Был тем временем в Киеве знатный воевода, умеющий бить супостата, каким бы ни был он, – суть наемник старый именем Свенальд.

Витязь сей грешил вероломством тайным, однако ни один Великий князь, кому он служил, не ловил его с поличным, и потому за умение и разум ратный его вкупе с дружиной вновь нанимали постоять за Русь на бранных полях.

Вот и теперь случилось то же: едва Святослав вошел в Киев, Свенальд его встретил и во второй раз поклялся, что готов служить молодому князю – впервые присягал, когда детиной неразумным был, – но на сей раз не за злато, а за веру.

Мол, покорил ты меня, князь, своей дерзостью, силой и умом.

Злата у меня довольно, веры нет…

Зрел Великий князь, глядя на воеводу – лжет, двуликий! Руси будет служить и ее супостатам, кому за злато и кому за веру, на лице бесстрастном не прочесть.

Взял и прогнал его прочь, срок определив, когда уйдет он из пределов государства на все четыре стороны.

И дружину свою уведет с собой…

Ничего в ответ не сказал старый наемник, лишь поскрипел кольчугой, двигая плечами, и убрел со двора.

Да ведь ведал, что прогоняет, дабы рока избегнуть…

Не ушел Свенальд к назначенному сроку, будто ведал, что молодой князь не обойдется без него, как все другие не обходились, и придет, еще и поклонившись.

Святослав сам не пошел, но Претича стал посылать.

А верный боярин тоже видел наемника насквозь и воспротивился:

– Не советую, князь, откажись от Свенальда! Мне ведомо: он сгубил братьев Рурика, Синеуса и Трувора.

Инно по прошествии трех лет княжения оба сгинули па его хитрости.

И Вещего Олега он послал на кости коня своего позреть… А кто под меч Мала поставил отца твоего?

– И мне сие ведомо…

– Зачем же его кличешь? И тебя погубит!

– Божьего суда не избегнуть, а нужен сведомый воевода.

Ты же слышишь вести, что из степи идут.

Пора настала, я на звезду позрел, да не на ту, что взошла и стоит на востоке, а на свою путеводную – Фарро.

Она высветила мне дорогу, и я позрел, что делать след в сей час – совокуплять силу русскую.

В короткий срок мне не собрать дружины без пытливого ока.

И ежели соберу, нет под рукой достойных витязей, чтоб войском управлять.

А у Свенальда любой дружинник – хоть сотский, хоть полковой.

К сему же он сказывал, за веру жаждет послужить.

– Наемник, чужестранец и за веру?

– Мне на руку сие, ступай и позови.

А там испытаем веру!

Претич ушел, но скоро и вернулся, один, без воеводы.

Глядел еще мрачнее, не прятал недовольства, и зная – без Свенальда и впрямь не быть дружине, – угрюмо доложил:

– Не идет сей хитрый лис.

Сказал, уже ходил.

Теперь пусть князь сам попросит.

Идти придется, Святослав…

Хоромы Свенальда стояли близ Лядских ворот, и несмотря на это, Святослав пешком отправился, избрав за правило ни верхом, ни в повозке не ездить по Киеву, чтоб привыкал народ.

Иные кланялись при встрече, коль ехали верхом, то спешивались, говорили: “Здравствуй, светлейший княже!”, иные лишь кивали, вид делая, что кланяются, а большинство и вовсе воротило нос.

А были и такие, что вслед, как стрелы, метали острый взгляд, цедя сквозь зубы: “Ужо придет час, расплатимся с тобой…”.

И верно б расплатились за прошлое, будь при нем оружие, хотя б кинжал иль засапожник; однако князь выходил со своего двора с открытой десницей и в белой рубахе с обережными знаками, не сшитой, а сотканной руками Рожаниц.

Напасть на безоружного, даже на кровного врага, не позволяла совесть.

Лишь однажды каленая стрелка свистнула и вонзилась у ног.

Святослав выдернул, сломал ее и, бросив, пошел дальше, не оборачиваясь.

Но за спиной услышал звон мечей, потом короткий вскрик, и скоро сыновья подъехали, таща на веревке боярыча в кольчужке.

– Он стрелял, отец! С поличным взяли! Со всех сторон стал подступать народ – зрели пытливо, молча…

– Снимите веревку с боярыча! – потребовал отец.

– Поставьте на ноги.

– Сам встану! – крикнул тот и, повозившись, встал.

– Как жалко! Промахнулся!..

– Из-за угла стрелу пустил! – хором воскликнули Ярополк и Олег, блистая очами.

– На меч, возьми!

Две рукояти к нему протянулись, ухватистые, приятные для длани.

– Что промахнулся – жаль, – промолвил Святослав.

– Я худо сотворил тебе?

– Сестру мою взял силой! А холуи твои отца ударили плетью!

– Прости меня, – князь поклонился.

– Что ты хочешь? Сестры у меня нет, чтобы отдать тебе, и нет отца, чтоб ты ударил плетью.

Как же воздать за позор?

– Отец, вы квиты! Он же и на нас с мечом пошел! – ярились сыновья.

– Сопротивлялся! И сдаться не хотел на милость!

– Сопротивлялся? Добро!..

Добро, что сдаться не хотел.

Пойдешь в мою дружину? – князь снял веревку с его запястий.

– Коль в будущем худое сотворю – спина моя открыта, еще раз испытаешь судьбу…

И далее пошел, оставив боярыча посередине улицы…

Весть после этого по Киеву быстро разнеслась, и молва пошла, дескать, Святослав, как его мать, христианскую веру принял и ныне стал прощать.

Свенальд уверен был, что князь придет, и потому не отлучался со своего двора, занимаясь любимым делом – чистил лошадь на конюшне, выпутывал репьи и пыхтел от усердия.

А сам был не причесан, уж желтые от седины космы доставали плеч и скатались, ровно потник.

На Святослава лишь брови поднял и отвернулся.

– Ну что, варяже, позвеним мечом?

– Ну наконец-то сам пришел, – проворчал он.

– Захлопотал, засуетился, как позрел на звезду востока, и воеводу вспомнил.

Знать, припекло!

– Не я пришел, а мой срок, суть время собираться с силами… Так что же, позвеним?

– Коль просишь – позвеним, – не скоро отозвался он, и взяв стамеску, принялся чистить стрелку копыта.

– Поставь условия и цену назови, как при дедах водилось.

Наемник старый снял лишний рог – давно не езживал, не истерал копыт о дороги, – вогнал стамеску по рукоять в дубовый столб.

– Мои условия тебе известны, князь.

А слово мое твердо.

– Послужить за веру? Не знаемое дело, чтобы варяг заморский и славный витязь, хлеб добывающий мечом, живот свой отдал не за злато, а от любви к земле чужой.

Ты сам-то слышал о простаке таком?

– Нет, княже, я не слышал… Пусть буду первый.

– Я тоже не простак, абы в сие поверить и по рукам ударить.

– Ты не простак, – ворчливо протянул Свенальд и поиграл бровями.

– Зреть приходилось и на лукавство, и на коварство дерзкое, когда ты дань собрал с древлян.

Никто из князей так не провел меня.

– Ну так оставь потуги и скажи, сколь получить желаешь, – предложил Святослав.

– На себя и дружину.

И чём заплатить, если не златом, какими частями и в какие сроки.

Иль снова по голубю от дыма и по воробью?

Воевода гребнем конским попробовал космы свои расчесать, раз с треском протянул, другой, затем корявой рукой пригладил волосы и поднял веки: зеницы выцвели, как у слепого…

– Я слишком стар, князь, чтобы лгать… Стар для всего на свете: чтоб злато скапливать, именье заводить, жен и детей и блага прочие.

Признаюсь ныне: всю жизнь двуликим был.

Служил и двум, и трем господам одновременно, кошт получая с дани, дары и плату.

Была охота!..

Но теперь ни хитрость, ни досужий ум – все не в радость, ибо и для сих деяний стар.

Свенальд никогда не изрекал подобного обилия слов, и потому скоро притомился, дух перевел.

Почудилось – придремал на миг, словно одряхлевший мерин, однако вновь заговорил:

– Мне путь един остался, князь.

Все испытал, изведал и вкусил, да токмо никогда за веру не служил.

Сказал ты, я варяг заморский, но где моя отчина – не ведаешь.

А я ее утратил, но любо б обрести.

Дабы в Последний Путь уйти не из чужой земли, а из родной.

Так дозволь хоть перед кончиной испытать то, что ежечасно испытывали все твои деды – за веру мечом позвенеть, за землю русскую.

Чудес я зрел довольно, однако чудно мне, как сие происходит – отдавать живот свой не за злато, но за отчину и други своя?

– Коли все сказал, меня выслушай, витязь, – так же неторопко промолвил Святослав.

– Я бы не прочь, и служба твоя за веру мне груз с плеч – не платить наемнику, а ежели учесть, что казна пустая, так и вовсе благо.

Да был бы ты один! А как дружина? Или она тоже сослужит за веру?

– Не твоя забота, князь.

Как я, так и дружина.

Законы у нас суровы.

– Ведомы мне ваши законы! Не твои ли витязи бежали от ромеев, когда отец мой ко времени не заплатил, и вы оставили его с малым числом средь царских легионов? Бежали! И ты напереди! Наемнику отступать не позор, ежели нарушены условия договора.

Когда же за веру и отчую землю воюешь, уж лучше убитым быть, нежели бежать, живот спасая.

В сем и есть чудо, коего ты не позрел!..

Отец проиграл ту битву – я не могу проиграть! Потому и не желаю в поход идти с ненадежной дружиной.

В самый суровый час брошен буду и под мечи супостата поставлен.

Тебе ли не знать, Свенальд, какой сладкой чудится жизнь, когда смерть на плечи вскочила! Ты же не раз изведал, какая дума в голове, когда вскричит над головою Карна? Все облетает пылью, все обращается в прах.

Вот и спросишь в тот миг: “За что я живота лишаюсь?”

На сей раз наемник так долго молчал, что казалось, уж и не заговорит более, истративши все словеса.

Ходил-бродил по своему двору, и то в одном месте землю ковыряет сапогом, то в другом ее ногой попирает, то в третьем.

Крапиву всю прошел за конюшней, порылся, ровно жук, в старой навозной куче и, наконец, на камень сел.

– Послушав тебя, еще более хочу за веру, – промолвил он и в очи посмотрел.

– Не отвратил ты, княже, напротив, жажду пробудил.

И юный пыл души… Ужель мне поздно обычаи менять?

– Пожалуй, поздно…

– Ну, знать, пора! Коль осень на дворе, пора и мне суть на крыло подняться!

Проводив князя, Свенальд вновь взялся чистить коня, гриву распутал, мягкой щеткой обласкал бока и круп.

Остался не расчесанным хвост: собравши на себя репьи со многих полей и земель, он неприступен был, как крепость, портил вид, и многие на улицах смеялись, когда наемник выезжал.

– Позрите, люди! У Свенальдова коня заместо хвоста веревка! – кричал какой-нибудь несмышленый юнош.

– Эй, воевода! Ты привяжись уж ею, чтоб из седла не выпасть!

И улетал от плети в подворотню, смеясь и корча рожи.

Теперь же сам Свенальд, позрев на хвост, вдруг засмеялся, как умел – действительно веревка! Канат суть корабельный! Не легкость от него коню, когда он скачет, а вериги: коль не тянул бы он и не вязал к земле, глядишь, конь взлетел бы.

Но жаль его, чтоб взять другого! Да уж и поздно лошадей менять…

Среди скребков, гребней и щеток он ножницы отыскал, коими обычно ровнял чуб и гриву, испробовав остроту, в единый миг отрезал хвост и наземь бросил.

Уж лучше куцый, да ведь отрастет!

И конь, почуя, как свалилось бремя, вдруг заржал и, вскинув сей обрубок, помчался по двору, затанцевал, взбрыкнул – ну ровно жеребенок! Свенальд долго смотрел и улыбался – так ему казалось, ибо на лице его, изрезанном глубокими морщинами и рубцами шрамов, давно улыбка не читалась.

Лицо не выражало чувств…

Спохватившись, что ножницы еще в руках, он лязгнул ими и, уцепив кусок свалявшихся волос, хотел отстричь, да дрогнула рука! Из мочки уха кровь заструилась – жидкая от старости и бледная, что ягодный сок.

Утерши ее дланью, он поглядел на эту рыбью кровь, растер ее перстами – пустая стала, почти без жизни и тепла.

И к ране приложив золы из старого кострища, он кликнул служанку.

– Режь волосы! – и ножницы подал.

– Чтоб голо было…

Старуха охнула, попятилась.

– Да что ты, батюшко? Или с ума сошел? Сколь помню, не стриг волос…

– Устал от них, не расчесать.

Стриги, старуха!

– Я же слепая!..

– Стриги, сказал!

Трясущимися руками чуть ли не час она лязгала над теменем, затылком и ушами, и волосы сняла, будто шапку.

Захолодела голова от ветра, но стало вдруг легко.

– Вот теперь добро, – себе сказал Свенальд и взял заступ.

Сокровища его, клады с серебром, золотом и каменьями драгоценными, лежали под землей повсюду, где ни копни.

И потому он не мучил память, не думал, где и что спрятано – копал весь двор, пахал его, как крестьянин ниву, однако же не сеял, а напротив, урожай снимал, взращал который целый век, служа в Руси.

Каждый плод – суть братину, горшок или котел – он добывал, как будто бы чужой был клад, сидел пред ним и долго рылся в прошлом, как в той земле, прежде чем вспоминал, когда и за какой поход или услугу получена награда, и от кого.

И лишь после того укладывал в телегу, прикрыв попоной.

Весь остаток дня Свенальд крестьянствовал на своем поле, и к вечеру телега стала полной; горшки горой стояли, будто у гончара на ярмарке, а двор был лишь наполовину вскопан!

Уставши от трудов, он вновь старуху кликнул, велел, чтобы принесла еды, и ел, как оратай в борозде, землистыми руками брал пищу – мясо, хлеб и лук, все это запивая квасом.

И, насытившись, разбил горшок лопатой, набрал горсть злата, пересморел царей на них – чужие, мальтийские – всыпал служанке в руку.

– Вот тебе, за труд.

– Ты что ж, батюшко Свенальд, меня прогонишь? – заплакала старуха.

– Добром ведь служила, как родного встречала.

Да мы ведь не чужие, чай, с одной земли…

– Да нет, живи.

С чего взяла-то?

– Зачем дал серебро? Как будто рассчитал…

– А чтоб молчала, что зрела тут…

– Так, батюшко, я же от старости слепая! – служанка просияла и, подобрав посуду, засеменила в дом.

Свенальд выкатил еще одну телегу и стал грузить ее, корчуя из земли сосуды крупные – пивной котел, шесть ромейских амфор из-под зерна, сметанная макитра в два ведра.

И тут вдруг выпал из земли кувшин, совсем уж малый, не более кулака…

Он и ума не напрягал – вмиг услышал звон мониста, увидел рдеющие угли и танец босых ног – суть ритуал древнейший.

А душа, обезображенная морщинами, рубцами, пропитанная кровью супостата, как и тело, отвыкшая бояться, сострадать и печалиться, тут же заболела, будто старая рана к ненастью.

Не распечатывая сего кувшинчика, он мог сказать на память, сколь там серебра, камней-изумрудов и злата.

Монисто было там, подвески, ожерелье в семь ниток жемчуга, такое же очелье и два золотых кольца-обруча.

Уж более полсотни лет как закопал, и ведь забыл давно, а вот увидел – и будто бы вчера…

А ровно век назад ходил Свенальд по Дунаю, приструнивал булгар, чтоб не шалили по сумежью, и из похода добычу привез себе – гречанку полоненную.

Хотел, чтоб прислуживала и была рабыней, да покуда возвращался, так приглянулась, особенно когда плясала на углях перед дружиной.

И вернувшись в Новгород (он стольным градом был у Рурика), наемный воевода назвал женою полонянку.

Она же дичилась Свенальда, лик свой прекрасный воротила и за целый год ни словом не обмолвилась.

Но Люта родила! Сына последнего и любого, ибо потом старый наемник не женился и не плодил детей.

А полонянке из всех походов привозил подарки – те самые, что были перед ним, – и сам украшал ее чело, шею и персты; она же все молчала, бледнела больше и таяла, ровно лед в руке.

Потом и на углях не стала танцевать.

Пришел однажды в дом, но нет ее, угасла, словно уголек…

Только к ночи наемник старый нагрузил вторую телегу и, обернувшись назад, увидел взрыхленную, возделанную ниву – только б зерна бросить.

Но поскольку ни разу в жизни он не сеял, лукошка не держал в руках, а землю вскапывал, чтобы зарыть сокровища, добытые мечом, то посадил средь поля кувшинчик с украшениями полонянки – пускай растет…

И ночью же Свенальд коней запряг, открыл ворота, чтоб выехать, но только вожжи взял, как во двор скользнула тень – будто человек в плаще.

– Эй? Кто там? – окликнул он, воскладывая длань на рукоять меча.

– Я, витязь! Это я! Иль не узнал?

Пред ним стоял слепой купец: седая борода, чепец и взгляд пустой-белки вместо глаз…

– Не звал тебя… Зачем пришел?

– Давно не виделись, Свенальд… А что в твоих возах? Сколь нагрузил! И на ночь глядя повез…

– Вон со двора! Пошел, пошел!

– Постой! Я чую – в телегах злато! На сей товар чутье… Господь Всевышний! Столько злата! – слепой затрясся, рукою потянувшись, приподнял попону.

– О, если б я имел!..

– Поди и заработай!..

– Ты уезжать собрался? Покидаешь Киев? Куда же держишь путь? В землю отчую? Но ты ее не знаешь!..

– Ты же посулил узнать, да не узнал!

– Условий не исполнил! Ты помнишь уговор? – он щупал сосуды с сокровищами.

– Сделал-бы так, как я сказал – давно бы в свою страну вернулся…

– Не вышел уговор, – проворчал наемник старый.

– Есть иная сила, для коей наши замыслы, что прах…

– Какая сила? Где?

– А спрятана в кувшине.

Сосуд тот мал, невзрачен, но жжет, как уголь ступни…

– Свенальд? Да ты ли это? – воскликнул слепой.

– Послушать речь – мудрён.

А посмотреть, так глуп!

– Что ты там изрек? – рука меча коснулась, купец и ухом не повел:

– Глуп, глуп, воевода! Дал бы две телеги в рост – сейчас имел четыре! А ты в земле держал…

Наемник старый рассмеялся – будто филин в ночи проухал.

– Четыре?..

Мне двух не увезти… Вон оси гнутся и лошади не тянут… Четыре! Полно… Иди отсюда, гость! Мне недосуг с тобой…

– А если уговор оставить в силе? – вдруг зашептал слепой.

– Иль ты передумал поискать свою отчизну? Где дух смолы, горючий камень… Откуда ступишь ты в Последний Путь?

Воевода руки опустил и бросил вожжи: бельмастый взгляд купца прозрел…

– Или надеешься на молодого князя? Но он тебя отверг! Не пожелал, чтоб ты служил за веру! Лишил пути тебя, не дав последний шанс!..

Помысли же, Свенальд: что тебе стоит согласиться и плату взять? Возьми, не изменяй себе, тогда и он возьмет тебя.

– Возьмет, а дале что?

– А далее мы сговоримся!

Слепой склонился к уху и зашептал.

И борода его, обласканная гребнем, натертая душистым маслом, дразнила и искушала руку…

Креславой усыпленный на берегу реки Священной Ра, он спал так долго, что выспался на срок всей жизни; едва склонялся над его ложем Дрема и веки опускал, как в тот же миг он ощущал, что лоб трещит, и ежели промедлить – треснет и откроется третье око.

Владыка же Чертогов Рода предупреждал: всевидящему не исполнить предначертанного рока, ибо пресекся б путь земной.

А то, что Святославу было отпущено, мог сотворить светлейший князь – суть человек во крови и плоти.

Однако бессонные ночи не утомляли, а, напротив, несли покой.

Он шел во двор и, расстелив войлочный потник, ложился на землю, чтобы смотреть на звезды.

Ярополк и Олег не отставали, укладывались рядом, отцу подражая, однако скоро засыпали.

Святослав же отыскивал свою путеводную звезду Фарро и взирал на нее час, другой, не мигая и почти не дыша, покуда земная плоть не утрачивала тяжесть, а обремененная дневными хлопотами душа вовсе становилась невесомой и улетала ввысь.

Кто видел князя в час такой, всем казалось, он спит, и разве что очи открыты…

И в ту ночь, когда возвратился от Свенальда, Святослав лег почивать под открытым небом и только отыскал свою звезду, как услышал Шорох шагов.

Кто-то склонился над ним, и судя по дыханию – не кудесник Дрема.

Взгляд, устремленный ввысь, князь вернул на землю и вдруг позрел – Малуша-ключница…

Фарро манила в путь – земля не отпускала…

Едва простившись с матерью в Почайне, он со старшими сыновьями поехал в Родню, чтоб привезти их матерей и, сняв опалу, водворить на место, в терем, но силой взятые в жены боярышни вдруг заупрямились.

– Мать свою прогнал, а ныне рабыню ее прогони, Малушу.

– потребовали они.

– Вместе с сынком.

Тогда вернемся в Киев.

В Родне досужие умы молву пустили: дескать, князь вернулся и Ольгу выгнал; перечить сей молве напрасно, да и на руку было: когда напраслину болтают о путнике, знать, не изрочат путь.

А стали б говорить: “Княгиня в Царьград пошла, чтоб веру поискать и мужа себе”, – уж точно от длинных языков ни веры не найдет, ни мужа.

– Довольно уж я горя принес, – сказал Святослав женам своим.

– Теперь токмо радость творить и возможно.

Не стану никого прогонять и устои ломать, не мною установленные.

– Мы волхвовали.

И на воде, и на огне, и на тучах – повсюду один и тот же знак: беда будет Руси от сей ключницы и ее сына! – боярышни взяли его за обе руки, не просили, но с мольбой смотрели.

– Он наших сыновей погубит! Сам сядет править и назовет себя – каган! И рок Руси изрочит!

Он не поверил им, поскольку мыслил, что жены сии от ревности говорят слова такие, от любви к своим сыновьям, Ярополку и Олегу, с которыми княгиня разлучила.

Мол-де, Малуша с Владимиром в тереме, а мы в Родне сидим, в опале.

Вот теперь наш черед жить в радости, а ключнице – страдать.

– Не будет мира и согласия в великокняжеском тереме – во всей Руси его не будет, – сказал Святослав.

– Мне след теперь токмо по Правде жить, инно не исполнить рока.

Хочу, чтоб вы домой вернулись.

И сыновья стали просить матерей, но те на своем стояли и корили еще князя:

– Мы ведаем – ты явился в Русь светлейшим князем.

Ужель не зришь, что округ тебя сети плетут? Как округ матери твоей плели? Зри, княже, зри!

– Иное зрение открыто мне – Пути земные, которыми и след пройти.

– ответил он.

– Коль стану не зреть, а озираться – и очи затворятся, и Пути, и путеводная звезда Фарро померкнет на небосклоне.

– Тогда нам не по пути, – сказали последнее свое слово жены-боярышни, а ныне суть волхвицы, и остались в Родне.

Так Малуша и была одна в тереме, однако на глаза не показывалась, а князь ее не звал.

И сын, ею рожденный, Владимир, при ней состоял и к отцу не шел, но братьям своим старшим твердил:

– Ужо придет мой час.

Я сяду на коня! Не скажете более – рабичич, сын рабыни…

И вот явилась ключница, опустилась у изголовья, воздела руки над ним, думая, что князь почивает, и приворотный заговор стала читать.

Не ведала того, что всякий заговор, даже волхвиц сведомых, не возымеет действия.

– Не тщись, Малуша, все напрасно, – сказал внезапно князь, и вздрогнула жена, хотела убежать, но он взял за руку.”

Горячая была рука…

– Томлюсь я, княже… – пролепетала.

– Столько лет ждала… В холодном ложе мне не Спится, душа к тебе летит.

– А моя – к звездам…

– Поди ко мне, возьми меня… Ведь ты назвал женой?

– Сие случилось от черных чар.

Покуда разум спал, страсть мною владела и буйство плоти.

– А под светлыми чарами я тебе не люба?

– Не спрашивай, Малуша, и не искушай.

Ступай в свои покои.

В ее словах зазвучали ревность и обида:

– По роднинским женам твое сердце сохнет.

Меня забыл… Но вспомни: боярышен ты силой взял.

А я сама хотела, чтобы ты от матери меня похитил.

И отдалась тебе, поелику ты люб мне был.

– Молчи, – он руку отпустил.

– И прочь ступай.

– Знать, ныне стала не по достоинству тебе? Ты – Великий князь, я – суть рабыня…

Святослав смотрел в небо, искал звезду свою, но взор земля тянула.

– Добро, скажу тебе.

Был невоздержан я, и повинуясь чарам, утратил рок.

А ныне волхву Валдаю дал обет воздержания.

Растративши силу, мне не одолеть пути, отпущенного роком, и не исполнить предначертаний Рода.

– Да есть ли путь милей, чем к ложу жены? Позри, я же красна… Дай руку? Се мои перси, муж, а ниже – лоно… Горячий сок струится… Пути иного нет, токмо ко мне.

Иди сюда, забудь предначертанья…

Князь отдернул руку и сел, услышав лукавство сквозь шепот обольстительный; почудилось, змея ползет к нему…

Она же не отстала, обвила плечи, шею.

– Твой рок со мною быть…

В сей миг на улице послышался кричащий скрип телег, в ворота застучали.

Малуша подскочила и стремглав умчалась в терем.

Вскочили сыновья, привратники, боясь будить князей, заговорили шепотом, однако из-за ворот тележным скрипом доносился голос:

– Князь звал меня! И я пришел! Отворяйте!

– Стой до рассвета, покуда князь не встанет, – отвечала стража.

– Я на ногах уже, впустите воеводу! – велел Святослав.

Стража светочи запалила, открыла ворота и впустила две телеги.

Остриженный Свенальд сдернул попоны с возов и меч выдернул из ножен, стал бить сосуды – наземь потекло золото, серебро и драгоценные каменья.

Ручьи струились, блистая под светочами…

– Се моя жертва, – промолвил воевода.

– Даю, чтоб ты позволил, князь, за веру послужить.

Здесь все, что заработал, что сотню лет копил.

Возьми себе.

Я более не наемник.

Князь обошел возы, ногою поправ сокровища, посмотрел, прикинул.

– Не велика и жертва… Что есть суть злато? Тут токмо блеск один.

Вот ежели бы дал придачу, иная речь…

Свенальд неторопливо достал из воза голову с седой бородой, бросил к ногам Святослава.

– Довольно ли сего?

Мертвая голова смотрела черно и пристально, как ворон, если бы сидел над жертвой, распластав крыла…

Волновалось в ту пору Русское море, и небо, укрытое тучами, весь путь было низким и непроглядным, а вкупе с сумерками туманы менялись дождями, дожди туманами.

Метало корабль по гребням волн, стрибожьи ветры рвали паруса и плакала навзрыд наяда – в пору хоть назад возвращайся, да ведь в другой раз не отпустит Святослав.

Потому сморенная зыбью княгиня на немой вопрос морехода махала платком в сторону Царьграда и лежала пластом, не пила и не ела – постилась по велению инока Григория, с коим и отправилась в путь.

Неделю в устье Днестра стояли, ожидая погоды и попутного ветра, затем в одной из дунайских проток сушили весла.

И еще несколько раз становились на якорь в бухтах у булгарских берегов,

А перед Царьградом в Босфоре унялось море и солнце утром поднялось над водами – тотчас же Ольга истолковала это как добрый знак, и Григорий подтвердил, дескать, не легок путь твой к истинной вере, что страху натерпелась в плавании – суть проказы старых ее кумиров, кой не желают отпускать от себя княгиню.

Да слава богу, все позади!

Бледной и измученной приплыла она к ромейским берегам, но от того была еще краше.

Корабль встал в гавани Царьграда средь множества иных кораблей со всего света, купеческих и посольских: столь парусов и мачт не зрела сроду – будто лес стоит! Захотелось ей поскорее ступить на священную землю, велела княгиня подать сходни и на берег сошла.

Да тут же и упала наземь! Не держала ее ромейская земля, от долгой качки на море и суша качалась под ногами.

И не успел инок Григорий подхватить ее, поелику стар был и нерасторопен.

Хотела Ольга встать – не может, плывет все, кружится, а в очах уж пестро стало.

На миг токмо прикрыла она веки, дабы сил набраться, но открыла глаза и видит, над ней стражник стоит, толстый, жирный, будто кабан откормленный.

Весь в кожаных латах, сверкающий шлем на голове, у пояса короткий меч и кинжал, но без порток!

В руке увесистая палка…

– Эй ты, шлюха! – на греческом крикнул он.

– Напилась вина, не держат ноги? Убирайся вон!

Княгиня чуть не задохнулась от дерзости такой, но слова молвить нет сил.

Тут инок Григорий наконец-то подоспел, руку подал:

– Вставай, матушка! Ой-ей-ей… – а стражнику сказал: – Не след ругаться – се суть Великая княгиня из Руси.

– Княгиня? – плюнул тот на землю.

– Да много тут княгинь… Только и идут туда-сюда… Сведи ее на корабль, чернец! И пусть сидит.

Ольга поднялась и, утвердившись на ногах, нож засапожный выхватила, с коим никогда не расставалась по русскому обычаю.

Еще бы миг, и сало с кишками полезли бы из брюха стражника, да упредил Григорий, повиснув на руке.

– Ой, уймись! Спрячь засапожник! Ей-ей спрячь! И на корабль повлек.

А в спину хриплый лай летел, стегал, ровно плетью:

– Суть дикари и варвары! Медвежье племя! В лесах дремучих ваше место – не в Царьграде! С суконным рылом да в калашный ряд!

Будь она в Руси, в тот час бы стражник сей уж в железах сидел! Не на землю ромейскую она ступила, чей царь предлагал ей руку и сердце, а на чужбину, где власть и сила ее кончились.

И испытав позор сей, княгиня крикнула мореходу, дабы немедля якорь поднимал и паруса – прочь отсюда! В Русь, домой!..

Однако чернец утешать стал, просить, молить, и снова сетовать на старых кумиров, кои чинят препятствия и на свет истинный не дают позреть.

Признать же дьявола – суть искусителя, без духовного опыта невероятно трудно, явиться может во всяком образе, в том числе как городской стражник.

– Давно мы сюда с мечом не ходили, – ворчала княгиня.

– Давно не баловали силой.

Эх, был бы ныне Вещий князь, мой тезоимец!..

Ужо бы наказал! Ужо бы он спросил с кичливых и лукавых за мой позор!

И наутро строжилась, грозила кулаком:

– Приеду вот домой – все сыну поведаю.

Есть у меня заступник!..

Потом лежала много дней как мертвая, и сколь Григорий ни просил послов отправить к Константину – не слала, не отвечала.

Пост длился уже более двух недель, и чернец боялся, чтоб не умерла.

И мореход просил, дескать, нет проку здесь стоять без пользы.

Или пойти к царю, взять, что надобно с него, иль якорь поднимать и в обратный путь ложиться, поелику еще неделя-две, и вновь шторма пойдут по морю.

Царь знал, кто стоит под его градом! Лукавый ведал, чей корабль в гавани с ликом бога Ра на парусах, но не посылал за русской княгиней – суть за своей невестой: то ли забыл, то ли чего-то ждал.

Так минул месяц целый – княгиня все постилась, лишь воду пила.

И вот однажды ночью встала, кликнула чернеца, чтоб приказал мореходу сниматься с якоря, ан нет его! Все обыскала – будто в воду канул.

Но тут один из гребцов шепнул ей на ухо – тайно на берег сошел поп! А воля ее была не ступать на ромейскую землю, покуда Константин не позовет.

Ольга села у наяды и на рассвете врасплох застала инока, когда он, крадучись, лез на корабль.

Но лгать не стал, покаялся в сей час же:

– Ходил, ей-ей, ходил! Увидел, нет сил твоих последний шаг совершить к Христу навстречу! Ты не к царю пойдешь – суть к богу! Не он к тебе… Ведь ходила ж ты к поганым кумирам?

На восходе солнца к причалу повозки царские прикатили, округ их свита на колесницах, певцы и музыканты – все в золоте и серебре, в багряных красках – в очах рябит! Да се не царь приехал, а лишь его посланцы, чтобы княгиню пригласить во дворец.

Тут уж воздали чести, нечего сказать, и все винились за царя: мол, не ведал он, что Великая княгиня на корабле в гавани стоит целый месяц.

Коль послала б послов или гонцов, или бы знак дала, так не сплошал бы Константин.

Конечно лгали: всякое судно, бросившее якорь у Царьграда, немедля, в тот же день, записывалось в книгу, и мытари дотошные выспрашивали все – кто прибыл, с каким товаром и откуда.

И еще брали мзду!

А пышно встретили – и отошло сердце княгини.

Но когда спросили, нет ли жалоб, не обижал ли кто, взыграл Ольгин норов.

Древлян не пощадила – и стражнику на причале не спустила.

В тот час же его привели уже с веревкой на шее и без меча, швырнули под ноги княгине:

– Делай с ним, что захочешь!

Народ ромейский кругом стоит, слуги царские, купцы, бояре – не ловко месть чинить, да и учинишь ли, ежели от голода теперь качает и земля плывет из-под ног? Оставила его на волю хозяев, а посол от Константина суров был, крут, по велению его машину привезли, вроде стенобитной, и стражника в нее головой, засунули.

– Что делают с ним? – спросила Ольга.

– Казнят! – ответствовал вельможа.

– Но где же у вас лобное место? Где палач, топор?

– У нас иной обычай, и казнь гуманная, без топора и крови.

Машина вздрогнула, блеснуло что-то, и вот уж голова стражника лежит отдельно, в корзинке из лозы, и впрямь ни капли крови!

После этого княгиню усадили в мягкий золоченый возок и повезли в царский дворец.

О нем Ольга слышала еще от Вещего князя и от сведущих путешественников, а тут сама позрела.

Палаты каменные, с подпорками из белого камня, кругом кумиры и истуканы, слепленные из белой глины или из мрамора точеные, и все в садах с чудными деревами, в цветах, откуда вода струится и сверкает.

Оно и ведомо: где казнят машиной и без крови, там и живут в красе и лепости.

Ступая по коврам, княгиня во дворец вошла, а там длинными рядами стоят попы в таких дорогих золоченых одеждах, что в глазах зарябило – будто цари! Иные с посохами, в высоких шапках и с бородами, иные же бритые, и все тучные, не то что чернец Григорий.

За ними стоят вельможи безбородые, важные, верно, бояре или князья удельные, молодые девы на арфах играют, все, однако же, стоят и ждут царя.

И вслух княгиню обсуждают, верно, полагая, что она их наречия не знает.

– Смотрите, как она прекрасна!

– Святая! Воистину, святая! Вся светится!

– И на челе благородная бледность!

– Над головою нимб сияет! Позрите!

– А будто варварка…

– Какая шея, руки…

– Кто же сказал, будто стара летами?

Тут вышел царь…

Все преклонились – княгиня вздрогнула, без воли распахнув уста, и чуть не пала на пол.

Но лишь рукою заслонилась…

Пред ней стоял старик глубокий, и древний воевода Свенальд был краше ромейского царя…


оглавлениеоглавление читать дальшечитать дальше


Сайт Сергея Алексеева: www.stragasevera.ru/
Заказать книгу почтой


Поделись ссылкой на эту страничку с друзьями:


Россия: Мы и Мир
Аз Бога Ведаю
Сокровища Валькирии
I. Стоящий у солнца
Сокровища Валькирии
II. Страга Севера
Сокровища Валькирии
III. Земля Сияющей Власти
Сокровища Валькирии
IV. Звездные Раны
Сокровища Валькирии
V. Хранитель Силы
Сокровища Валькирии
VI. Правда и вымысел
Анти-Карнеги
Сэнсэй. Исконный Шамбалы.
Жизнь и гибель трёх последних цивилизаций
Белый Конь Апокалипсиса
Застывший взгляд
Правда и ложь о разрешенных наркотиках
Оружие геноцида
Всё о вегетарианстве