Змиевы валы, суть древний обережный круг, возведенный предками, когда-то имел магическую силу и охранял от супостата, но в распрях междоусобных нарушен был ход Времени, забыты вещие истины, вечные законы и старые боги, которым не воздавались жертвы из травы Забвения.

И теперь сию незримую преграду мог одолеть всякий, кто выезжал в степь поискать золота или славы на бранных полях.

В великой печали стоял на валах Святослав, ожидая зари, чтоб выехать в дорогу и на восходе солнца прийти к Киеву.

Близился полночный час, степной ветер куражился на просторе, трепеща оселедцем на голове – знаком Вещего воина, вздувая вежи на стане и пригибая пламя костров к земле, тревожно ржали стреноженные кони, прислушиваясь к звукам и прядая ушами.

А спутники его, дружина малая из русских витязей-Гоев, коих князь собрал по пути с реки Ранги, освободив из плена или рабства, в тот час спала в шатрах, сморенная сладким духом отчей земли.

Его же сон не брал ни на попоне конской в веже, ни на траве под звездами; и чудилось ему, змея-гадюка ползет к нему и, шипя, норовит ужалить.

Однажды уж он выхватил меч – священный дар Валдая – и вознамерился рассечь гада, да пусто было, лишь трава росла, звук издавая сей.

По гребню вала он удалился в степь, подалее от шатров и огней, сел в молодой ковыль и потупил очи.

И снова послышался ему шорох травы, только теперь будто под ногой человеческой.

– Кто ходит здесь?

– окликнул Святослав и меч выдернул из ножен.

– Се я хожу, странник именем Мал, – откликнулся из тьмы старческий голос.

– Мал именем? – вдруг встрепенулся Святослав и встал.

– Не ты ли князь древлянский?

– Был князь, – прошелестел ковыль под ногою босой.

– Да ныне стал беспутный странник.

Иду, бреду, не ведая куда…

– Ужели жив еще?

– Жив да хожу вот и смерти ищу.

Не убьешь ли ты меня, добрый человек? Убей!

Из тьмы глухой явился оборванец – седой, слепой старик с клюкой, которую венчал козлиный рогатый череп, преклонил голову.

– Не узнаешь меня?

– князь коснулся его острием меча.

– Годами в пору ту я малым был еще, но телом богатырь…

– Я слеп совсем, – признался древлянин.

– Не вижу образа… Но голос твой не слыхивал ни разу. Кто ты?

– Я сын того, кого ты погубил.

А имя – Святослав.

Старик встал на колени.

– Судьба!

Благодарю тебя!

Сыскался наконец убийца мой!

Так не медли же, князь!

Убей, освободи от мук!

Мне помнится, ты много погубил народа.

Возьми мою жизнь!

– На что мне жизнь твоя?

Ступай…

– Но я отца сгубил твоего!

И покушался на киевский престол!

И мыслил поять твою матерь, княгиню Ольгу!

Вины за мной довольно, чтоб поднялась рука!

Исполни же обычай кровной мести!

– Твоя правда, вины довольно.

И сей обычай есть…

– Ну так убей!

– Мал голову согнул, подставил шею.

Обнаженный меч в руке раззадоривал ее: всего-то вскинуть булатный дар Валдая и опустить в полсилы.

Худая шея тонка, седая голова в единый миг покатится со змиева вала…

– Не стану убивать, ибо сей меч след красить не братской кровью, а кровью супостата, – и в ножны бросил меч.

– Но мой возьми! – старик достал латгальский, двуручный и подал Святославу.

– А сим мечом и куру не убить, – изъязвленное ржой лезвие иструхло и рассыпалось в дланях.

– Знать, не судьба убитым быть.

– Но сам я не умру! – воскликнул странник Мал.

– Даждьбог не дарит смерти, ведь я путей лишен.

Всех!

И Последнего!

И бысть сему дотоле, покуда не найдется руки, которая б отняла жизнь!

Молю тебя!

Заклинаю – сделай милость!

– Не я тебя путей лишал, не мне и открывать их, – молвил князь.

– Ступай отсюда прочь!

Ты притомил меня.

Старик закинул голову, взмолился в небо:

– О, боги!

Кто убьет меня?!

Если мой кровный враг не поднимает руку?

В тот час ночной молчали небеса и только ветер, струясь со звезд, буравил травы.

Древлянский князь поднялся и побрел, руками щупая пространство.

– Эй!

Кто убьет меня? – заухал, закричал, как филин.

– Эй, кто-нибудь? Услышь меня! Убей!

И скоро крик исчез, как ветром Мала унесло…

А Святослав понуро лег в траву и предался тяжким думам.

Не звезды зрел перед очами – огни пожарищ за стенами Искоростеня.

В тот же миг Креслава очутилась рядом, пригладила, свила оселедец.

– Уймешь память – печаль развеется.

Не тревожь прошлого, его уж не исправить, но вдаль гляди.

Святослав не внял совету трехокой, спросил, не подняв головы:

– Позри, где ныне матушка? Что с ней?

– Имей терпение, светлейший князь.

Все сладится и без моих хлопот.

Не след тебе знать будущего.

– Скажи! Скажи!.. В последний раз!

– Так и быть, в последний раз… Сей час она в покоях Игоря, склонилась над сыном твоим, Владимиром.

Он спит на ложе деда… А старших нет нигде… Не вижу.

– Что?

Что с ней?

О чем ее думы?

Обо мне?

– Нет, Святослав… Она в тоске и ищет утешения.

– Я принесу его!

Как токмо солнце встанет! – князь было вдохновился, но тут же и обвял.

– Ее утешу, а ты исчезнешь навсегда… Мне жаль тебя, Креслава!

Как буду я один, коль на рассвете уйдешь в Последний Путь?

– Уйду… Я исполнила свой рок и обрела покой.

Теперь мне не ходить меж небом и землей.

Вернусь туда, где место мне – в корабль лады-князя.

Ведь он один там, ровно перст… Уйду, чтобы остаться в твоем сердце.

– И все одно – печально…

– Годи, светлейший, еще и солнце не взойдет, а будет тебе радость!

– Кто мне ее доставит? Ты?

– Нет, сыновья твои, Ярополк и Олег, – ясновидящая вгляделась в темную даль.

– Сюда скачут!

Как соколы летят!

– Сыновья?! – вскочил он, и словно пыль, вмиг слетела печаль.

– Коня! Где конь мой? Навстречу еду!

– А поздно уж встречать.

Эвон стучат копыта!

Позри, огни в степи летят!

Се светочи несут в руках.

Минуты не пройдет, и будут здесь!

И верно, не прошло и мига, как в сумеречной дали два огонька блеснули.

А скоро вывернулись два буланых скакуна, два всадника, приникнув к гривам, неслись во весь опор, путь освещая светочами.

Да вот беда – промчались мимо, не позрев отца, и скрылись было, но Креслава окликнула негромко и взмахнула рукой, ровно платком.

– Сюда, сюда! Умерьте прыть!..

В тот час же взрыли копытами землю и встали кони, а отроки спешились, бросив поводья.

Шли по гребню вала плечом к плечу, кольчуги еще великоваты, доспехи тяжелы, да и мечи ноги путают, тянут к низу пояса.

Святослав и не заметил, как исчезла Креслава…

Сыновья же остановились в трех шагах, и светочи вознесли над головами.

– Се ты отец наш?

Се ты светлейший князь?

– Ежели вы сыны мне – я ваш отец, – сказал Святослав, озирая отроков.

– Знак Рода в ухе есть и оселедец.

Да где же твоя стать?

Лют говорил, ты богатырь, – смущен был Ярополк.

– И доспех золоченый, и шлем…

– А ты в простой рубахе, – заметил Олег, поддерживая брата. – И статью не велик…

– В народе сказывают, был детина, великан!

– На рву до сей поры дуб лежит столетний, молва глаголет, ты вырвал одной рукой.

– Верно, сыны мои, – согласился князь.

– Был я детина, и дуб сей вырвал.

А что же ныне говорят в народе?

Узнав, что я иду?

– При бабкином дворе суматоха.

Заслышав о тебе, Лют было взлютовал, а потом издох.

– А киевлян смутил боярин Претич.

Все встали в хоровод с раджами и доныне водят…

– Ждут меня?

Иль ворот не отворят?

Братья переглянулись, старший вперед шагнул:

– Я ждал тебя, отец!

– И я! – не отстал Олег.

– Добро, сыны!

Сего мне довольно!

С радостью они пошли в стан, и там Святослав велел сыновьям снять кольчуги, латы и самолично обрядил в полотняные белые рубахи с обережным шитьем, в такие, как сам носил.

– Вот вам доспех! – сказал.

– В походах ратных не снимайте и в чистоте содержите.

Тогда ни меч супостата, ни копье, не стрела его не уязвят вас.

– Благодарим, отец, – ответили сыновья, дивясь дарам.

– Ужели ткань сия прочней кольчуг?

Прочней железа?

– Прочней булата.

Ибо соткана не из кудельки – суть из света руками дев-Рожаниц.

– А любо испытать! – в тот же миг братья за мечи похватались, но Святослав остановил поединок.

– Я сказал – меч супостата не уязвит вас!

А от братского меча сия рубаха – не защита.

Пойдете друг на друга – и пряжа та распустится.

И сгинет свет.

Меж тем позрел Святослав на небо и увидел, что по звездам судя еще час ночной, однако же восток светлеет и заря вот-вот распустится по небосводу.

И в тот час же унял свою радость, загоревал:

– Средь ночи всходит солнце… И благо мне от тех раджей, но и печаль… Пора прощаться! – взглянул на сыновей сурово.

– И вам пора!

Назад скачите, в Киев!

– Но как же ты?

Мы мыслили, вернемся вкупе с тобой, отец… Мы не хотим прощаться!

– Не с вами сие прощание, сыны – с Креславой, – князь заспешил.

– Провожу ее в Последний Путь и догоню вас!

Езжайте же скорей!

– Креслава умерла?! – вскричали братья.

– Покуда нет еще, но вот умрет…

– Верно ли молва идет, будто она о трех очах?

Будто во лбу есть око?

И будто она зрит сквозь стены и пространства; сквозь Время?

– Молва верна, но в сей час недосуг беседы ладить, сыновья.

Светает!

А с зарею Креславе след ступить на свой Путь.

Потом поведаю о ней, скачите!

– Вот бы глазком одним взглянуть! – возжегся Ярополк, и с ним Олег не отставал.

– Дозволь, одним глазком?

Пока жива?

Не то молва людская не всегда права.

Иные говорят, она суть зло, суть воплощенье тьмы.

Иные же напротив твердят…

– Добро! – смирился Святослав, – Я покажу Креславу… Но токмо позреть ее доступно лишь тому, кто зряч, кто видит звезды днем – суть Гоям.

Гои вы ли есть, добры молодцы?

– А любо испытать! – возрадовались братья.

– При бабкином дворе уж нету Гоев, все более попы, чернец да Лют Свенальдич.

Живем – гадаем: то ль Гои мы, а то ль изгои.

Вот когда в опале жили, в Родне с матерями, там ведали, кто мы.

На змиевом валу, за шатрами, на помосте стояла ладья смоленая, обложенная хворостом и жаркими дровами из берез.

Дружина Святослава уж на ногах была, стояла полукругом подле и взирала то на светлеющее небо, то на суденышко, приготовленное, чтоб плыть в Последний Путь.

Все ждали срока – первого луча, который выкрасит восток багровым цветом – цветом огня Ра.

Из ковыля в тот час явился странник Мал и, в тайне подобравшись ближе, затаился: что русь затеяла?

Кого на небо снаряжают?

Вот если б изловчиться и запрыгнуть в сию ладью!

И Путь бы был!..

А русь стояла и ждала чего-то.

И в судно никого не вносили, не воскладали никакой снаряд – оружия не клали, и жертвенную куру не зарубили, и даже травы Забвения не бросили ни былинки.

Пустой стояла ладья!

Но с первым солнечным лучом, когда смолкли ночные птицы, а дневные только просыпались, вдруг вспыхнул хворост сам – ей-ей, не поджигали! – все разгорелось жарко: дрова, ладья, и бездымный пламень столбом поднялся в небо.

И глас послышался оттуда – суть улетающий ко звездам:

– Прощай, мой сыне Святослав!..

Огонь сей видим был и от стен киевских.

И будто кто-то слышал глас, но молва текла, де-мол, звезда-комета пронеслась.

Однако раджи племени раманов застыли в тот миг, и хоровод распался.

А старая Карная перстом крючковатым указала в небо и промолвила:

– Трехокая Креслава ушла к старому князю.

Знать, в сей час молодой явится.

Только ее никто не услышал, поскольку киевляне обнаружили, что город заперт!

Затворены все ворота на крепостные железные засовы, будто ворог подступил к Киеву.

И поднялся ропот, шум невообразимый, особенно когда позрели на стенах наемную дружину и самого Свенальда.

– Измена!

– Сей старик коварством город взял!

– Где же княгиня?!

– Кто видел Ольгу?

– Где она?

– Эй ты, Свенальд?!

Куда княгиню спрятал?!

Тут ко всему еще раджи в свои кибитки сели, женок своих усадили и коней погнали встречь солнцу.

Безмудрая толпа и вовсе взволновалась, узрев в сем сговор: мол, племя раманов в пляс увлекло народ, чтобы выманить из Киева, а наемник старый тем временем ворота запер и захватил столицу.

В общем, покуда водили хоровод с раджами – прозрели на какой-то срок и волхвованьем солнце до поры пробудили, а чуть распался круг и разомкнулись руки, вновь пелена на очи и разуменью мрак.

Сослепу и кричали, что ни попадя, ибо стал теперь каждый сам по себе.

Когда же русский человек сам по себе живет, будь он холоп или последний смерд - то каждый князь, или уж боярин, всяк волен и доволен судить и слово изрекать.

Нет бы хороводом жить…

Но с солнцем шум под стенами вдруг смолк, ибо все та же старая ведунья, почти слепая и глухая, опять уставила крючок к востоку и крикнула:

– Эвон идет наш князь!

Ходу от змиевых валов до Киева полдня, не меньше, никто не ждал, что, с зарею выйдя, Святослав к восходу будет здесь.

На самых резвых скакунах, коней меняя, не одолеть за час сего пути, а он пришел!

Явился, и лошади сухие, будто не гнали их плетями и шпорами.

– Чудно!..

Стояли молча, щурились, глядели из-под дланей, поелику князь от солнца ехал и виделся на самом деле светлейшим – слепил очи!

И вышло так, что княгиня, по наущению чернеца вздумавшая остановить пляску-волхвование, напротив, сотворила так, будто весь Киев встречать Святослава вышел.

Ехал он шагом, по правую и левую руку – два сына, Ярополк и Олег.

Ехал и сам дивился:

– Чудно!

Раджи, оказывается, навстречу ходили, и шли теперь с ним, затея на ходу иную пляску и иную песнь – гимн солнцу.

А боярин Претич уже на коне был и в одеждах, как у князей – рубаха белая, шаровары бордовые и сапоги красной кожи.

На широком поясе кривой меч висел – сабля индийская.

Тут бояре думные спохватились, вспомнили, кто суть они, выстроились скопом, по достоинству, чтоб сказать свое слово Святославу и дружинникам на стенах крикнули:

– Княгиню позовите!

Пускай Ольга выйдет!

– Здесь я стою! – отозвалась княгиня со сторожевой башни.

– Стою и зрю…

И все увидели княгиню с княжичем Владимиром, Малушей и братом ее, Добрыней.

Святослав же подъехал к боярам, но не спешился, как подобает, руки им не подал, а сидя в седле, сказал:

– Мне ведомо, бояре, какое слово молвить хотите.

Держать у Киева недели, а тем временем испытывать меня, с чем я пришел, откуда и зачем.

Так все излишне, мудрые мужи.

– Помилуй, княже да тебе ведь след ответ держать пред думой, пред Киевом, пред Русью всей, – изрекли бояре.

– Готов ли ты вину признать?

– Готов, да токмо не пред вами, а пред матерью своей, коли она допрежь свою вину признает, – ответствовал Святослав.

– Мудрено глаголишь, – взроптали тут бояре.

– Надобно бы растолковать иначе, дабы понятно было.

– Ее вина – кормильца мне дала, суть Князя Тьмы, а вы, слепые, не узрели и потакали ей.

Моя же в том, что слепую свою десницу поднял на отца – суть Рода, а матери косу отсек, и косм лишил, и рока.

Вину меняю на вину!

Затем я и пришел.

– А разве в город не войдешь? – смутились думные.

– Недосуг за стенами сидеть, да в Киеве тоска.

Мне в поле любо и в шатрах.

Задумались бояре, заозирались назад, на башню сторожевую, где таилась Ольга и молчала.

– Мать? – позвал тут Святослав на языке волхва Валдая.

– Откликнись сыну!

Се я к тебе пришел!

В тот миг ворота распахнулись, расступился народ, и белый конь вынес княгиню.

Съехались они и встали друг против друга, как тогда, на берегу священной реки Ра,

– Ну, здравствуй, мать!

– Да здравствуй, Святослав, – сказала Ольга на сакральном наречии.

– Ты сказал мне – мать?

Я не ослышалась?

– Нет, могу еще произнести сие святое имя – мать.

– Тебе же ведомо, я прокляла свой рок.

Я отдала тебя Креславе.

Ты сын ей ныне.

– Креславы нет уже.

Она на небесах, соединилась с тем, кого вы поделить не могли, будучи на земле.

– Ужель сие означает, что рок материнский возвращен мне?

– Рок материнский – твоя воля.

Так сказано Владыкой Чертогов Рода.

Коль пожелаешь – рок вернется, а нет – и спроса нет.

– Нелегкий выбор возложил Валдай… – задумалась княгиня.

– А дабы назвать тебя Великим князем, мне прежде след сыном назвать тебя?

– Сие не в твоей воле.

Я сын тебе и так, по крови и по воле Рода.

Быть сыном – мой рок, а я его не проклял и не исторг.

– Но Русь признает ли тебя Великим князем?

Доселе еще помнят детину, отчие земли зорившего.

– И помнят, кто вскормил детину, кто взрастил суть Князя Тьмы.

– Я слышала, зачем пришел ты… Вину меняешь на вину?

И будет мир меж нами?

– Прости мою и я твою прощу, – Святослав спешился.

– Коли согласна – не отвечай, а токмо сойди с коня на землю, как я.

Позри, ведь я уже сошел.

– Чудны мне твои речи! – воскликнула княгиня.

– И знакомы!..

Ужели ты изведал веру христианскую?

И богом признал Христа?

– Аз Бога Ведаю.

А Бога Ведая, Глаголь Добро.

И истины сии не христианские, а самые первые, суть азбучные.

– Но бог твой – кто?

Как ему имя?

– Имя?

Имя ему – Свет…

– Мне люб иной свет – свет Христов. – промолвила княгиня и спешилась.

– А посему и я прощаю.

Добро б и ты признал Христа.

– Аз Бога Ведаю, мать.

Ты ведай своего.

Се есть суть мира меж нами.

Нарушить же его легко.

Чуть токмо кто произнесет: “Мой бог превыше твоего!”, как в тот же час вражда и горе.

– Да вся беда, князь, в том, что я покуда не изведала Христова света, – вдруг призналась мать.

– Кормилец твой, сей черный змей, не токмо твой, и мой изрочил рок, крестив меня.

Заверил, лукавый демон, будто арианство и есть вера истинная.

Христос – пророк, по воле господа явившийся на землю, а выше его – бог Яхве.

Однако чернец Григорий толкует совсем иное, дескать, они триедины, бог-отец, бог-сын и бог-дух святой.

А есть еще другие, кто говорит – первее бог-отец и имя ему Саваоф.

Кто говорит, первее сын… Где тут изведать истину и свет?

– Позри на солнце, мать, и вмиг позришь на свет.

Нет иного бога, и имени иного нет, как бы ни кликали его досужие умы, волхвы, попы, раввины.

Все ложь, все суета!

Позри на Ра.

Восстанет он хоть среди ночи – и вот светло.

И нет иного света на белом свете, кому б не поклонялись и требы не воздавали.

Помысли токмо, мать: а ну как солнце б не взошло?

Хоть единый раз?

Се и суть конец света.

– К Ра мола суть сие…

– Пусть будет так.

Дороже мир меж нами.

– Ты мудрым стал, сынок. – княгиня потянулась рукой, но не посмела тронуть руки – лишь одежд коснулась.

– Креславою вскормлен?

Иль кем иным?

– Волхвом Валдаем.

В Чертогах Рода и на тропе Траяна.

– Ты ступал по тропе Траяна?

– Да, мать, по той тропе, где и ты хаживала.

И по небесной сей дороге прошел довольно и был долго средь раджей на реке Ганге и видывал чудес множество.

А назад пришел земной тропой и позрел… Путь Птичий заслонен!

Сквозь тьму и мрак ступал.

Изведал бога и Пути изведал… Но рока так и не познал.

– Так заходи в Киев, садись и Русью правь, – вдруг заявила мать.

– Слово буду держать к народу, тебя признают.

– Нет, мать, ты властвуй.

Мне выпала стезя иная – дружину след сбирать да и вести в поход.

– Кого же воевать замыслил?

– На вы пойду, на тьму.

А тьмы окрест довольно.

– Казна пуста, ромеи дань не платят, но платим мы… Не время ныне для походов, коль нечем заплатить дружине.

– Добуду я и серебра, и злата.

Само в руки придет.

– И все одно: садись и правь!

Хотя б один год.

– А что же ты?

От власти притомилась?

И хочешь отдохнуть от сего бремя?

– Ты бога своего нашел и ныне рек: “Аз бога ведаю”… Настал и мой черед сих истин поискать.

Жажду веру обрести!

И зреть свет Христов, как солнце ныне зрю: А свет сей ныне сияет в стране царей, суть у ромеев, в Греках.

– Се доля русская – то веры поискать, когда прискучат боги, а то богов, когда прискучит вера.

Сколько ж еще веков сей норов нами будет править?

Да верно рок над нами… И что же ты?

К ромеям собралась?

– Чернец Григорий молвил: един раз позришь храм византийский и отворится душа для веры истинной.

– Чернец Григорий?..

– князь на солнце воззрился: поднявшись над окоемом степи, светило замерло и утро продолжалось.

– Чернец Григорий… Зрю я… Как токмо в Русь придет Григорий, быть смуте, ибо смутит князей, царей и мрак опустится на землю.

С подобным именем людей не след пускать к престолу и гнать взашей, кем бы ни предстали: царевичем, монахом, старцем… Григорий – черный рок, явился первый, а будет и еще.

Но всякий раз придет Георгий и радость принесет…

Княгиня, вздрогнув, отступила, крикнула, озираясь:

– Ты где?

Куда ты удалился?..

Эй, Святослав?

Ничего не вижу!

– Я здесь! – воскликнул князь.

– Стою пред тобою.

– Но ты исчез в сей час!

Как будто в свете растворился!

– Се я на солнце зрел…

– И черный рок пророчил?

– Пророчил то, что мне открылось.

– Не поверю твоим предсказаниям, покуда сама не испытаю, – заупрямилась княгиня.

– Давно я мыслю пуститься в путь и веры поискать.

Да на кого престол оставить?

Внуки малы, бояре не разумны, а печенеги рыщут окрест Руси, ровно шакалы… Коль ты пришел с миром и не отрекся от меня – прими престол.

И отпусти меня в Греки.

Эвон ты Сколь земель прошел и чудных стран, а я далее Чертогов Рода не ходила и мир не зрела.

И мир меня не зрел…

– Земель прошел довольно, – промолвил Святослав.

– Да токмо мир весь – вот он, перед нами.

И все, что в мире есть – есть и у нас.

Иное дело, не зрячи мы… Нет, мать, не отпущу тебя.

А лучше очи отворю, чтоб свет позрела.

Добро ли будет, коль один и тот же путь придется одолеть и матери, и сыну, и внуку?

След далее идти, тропу торить Траяна – мы же стоять должны.

– Так не отпустишь?

– Ни, матушка, не отпущу.

Великие дела легли на плечи, и без твоей руки не обойтись мне.

Казна пуста – наполним вместе, дружины славной нет – так соберем.

Не битые давно ромеи в дани отказали – мы их еще раз побьем и новый щит на их врата повесим – так в тридевять заплатят.

И не к кичливому царю тогда поедешь – суть к вассалу.

– Нельзя мне ехать так…

– Да что я слышу?

Се вольная княгиня, владычица Руси глаголет?

Мудрейшая и гордая княгиня Ольга?

Нет, мать, речь твоя ровно цепями скована… Ведь ты же не раба!

– Узнав, что ты идешь, мне мыслилось, потребуешь престол, чтоб единовластно править, – в сей миг княгиня улыбнулась и, осмелившись, рукою коснулась сыновней руки.

– Когда Претич сказал – будет мне радость, не верила, и смертная тоска напала.

Не престола жаль, но земли русской.

Искала утешения, и ты его принес.

Мне ныне радость!

Я довольна… Уж не детина безрассудный – князь пришел!

И сыновей признал, и мать свою не отверг, забыв обиды.

Мир утвердил!..

И вот, почуя радость и покой на сердце, я вспомнила себя.

Ведь я же обликом суть молода и лепа, но вдовство, как черная проказа, висит на мне и язвит душу.

Во вдовстве нет добра, и посему, спасаясь от него, ищу я веру.

Так пусти меня?

Святослав взглянул на мать, и ровно бы от сна очнулся – увидел и красу ее, и стать, и младость на челе.

– Нет, матушка, я не пущу тебя.

А чтоб избежать вдовства, уж лучше мужа сыщу тебе.

– Виденье было мне: Вещий Олег сказал, чтоб послала я свата на реку Ганга, и сей бы сват привел мне мужа – суть раджу.

Но брак велел оставить в тайне… Я не желаю сего брака!

И те раджи, что с Претичем явились, не по достоинству мне, ибо суть волхвы-скоморохи, хоть и несут в ушах Знак Рода.

Для тайных уз бы и сгодились, но не для явных.

Где мужа сыщешь мне?

Чтоб вровень был со мною?

Посватаешь за Мала?

– Мал ныне – беспутный странник…

– Вот то-то и оно…

Чудилось Святославу, после Чертогов Рода есть у него на все ответ, однако тут споткнулся: и верно, по красоте и чести нет ей достойных!

А мать вдруг очи подняла.

– Тому и быть, открою тайну: мне император Константин послание прислал, прослыша обо мне.

Чтобы прочесть его, учила греческий и их письмо… И прочла.

– Так что же пишет он?

– Великое задумал царь.

А пишет так: коль я исторгну кумиров своих и ересь арианскую, в коей погрязла вся Европа, и сев на корабль, приплыву в Царьград, он сам сотворит обряд святого крещения в истинную веру Христову.

И воздаст мне дары богатые, по чести и достоинству, ибо одаривает всех, кто обращается.

Ты мыслишь с мечом идти на него и щит на вратах утвердить, взяв дань; я же возьму ее иначе.

– Хитрец ромейский царь! – рассмеялся Святослав и погрозил перстом.

– Знать, выведал, что я иду.

И дабы избежать сраженья – задумал откупиться.

Приемлемо бы было сие, мать, да токмо, окрестив тебя, уплатит один раз.

А я с мечом приду – платить придется каждый год.

– Не выслушал ты, князь… Поелику мы с Константином единоверцы будем, то в вере сей грех идти с мечом на брата.

И пишет он – союз желает заключить, суть христианский.

Чтоб земли наши соединились не договором писанным, но братскими узами.

И титул будет мне – царица и царь – тебе.

Тогда весь мир падет пред нами.

– Дарует титул царский со своего плеча?

Скипетром и державою одарит гордых скифов, кои за тысячу лет вперед держали в руках сии достоинства власти?..

И то б ничего, коль одарил, признав народы Ара за становой хребет и родственную связь.

Не стыдно б дар принять… Я зрю коварство и измену, мать.

Перемудрит тебя Багрянородный.

Да разве можно тому верить, кто величает себя – Владыкой мира, не будучи Владыкой?

Кто воюя с Хазарским каганатом, меж тем имеет с ним тайный союз и шлет кагану войска на помощь?

Кто человека – суть вершину мира обращает в рабство и продает, как скот?..

Опутал он тебя.

И дай токмо срок – свое получит.

– Я не сказала тайны главной, – послушав сына, промолвила княгиня и опустила свои прекрасные очи.

– В послании он написал: желает в жены взять, ибо молва обо мне стрелой пронзила сердце.

Князь Святослав взглянул на мать и руки подал ей:

– Коль так, тогда ступай!