Цветок папоротника. Огненный символ чистоты Духа, обладает мощными целительными силами, дает человеку возможность отрыть духовные силы
x реклама:
x
x
x
Хочешь получить от 1 000 000 людей по $5 ?
С - сегодня это уже реальность!
Смотри фильм-презентацию. 6,5 минут, которые кардинально изменят твою жизнь к лучшему!
11
Вернувшись от древлян, княгиня затворилась в покоях, да не обрела покоя.
Всюду ей грезился зрак: не светоносный сын, которого родила она, а змей огнедышащий с когтями восставал перед очами.
А то чудилось – зажженный им пожар идет на Киев, ибо из сыновних рук выпорхнули огненные птицы и разнесли пламя повсюду.
Сама как птица, с воплем и тоской она летала по терему и разносила огонь материнской скорби и вины своей.
Взлетев на гульбище, откуда она являла киевлянам и гостям красу свою, княгиня теперь озирала пустынный город, и дым, выедая очи, исторгал слезы.
Но при сем не было огня, и Киев, притаившись в дреме, был темен.
Разве что у Золотых ворот мерцали светочи да на судах в Почайне горели огни заморские.
А то слышался ей гул земли от множества копыт и долгий скрип телег.
Она летела во двор и слушала, припав к земле – ; молчала земля.
И все одно не было покоя! Уйдя со двора, тайным княжеским ходом она вышла за городскую стену в темное поле и упала в немятую траву.
Здесь не чудился ей дым, однако слезы текли по ланитам и приступало отчаяние, ибо дыхание Креславы отчетливо слышалось у самого затылка.
Не было на небе солнца, чтобы молиться к нему, не было креста на вые, и тогда она стала жаловаться земле, ласкаться к ней с жарким лобызанием:
– Ах, Мать – сыра – земля! Одна ты знаешь, как тревожно и горько мне! Сыновий рок страшит меня, лишает покоя и радости.
Ночной порой мы вдовствуем с тобой, но утром встанет над тобой твой муж, владыка Ра, ты и засияешь.
Мне же и день блазнится ночью темной… Тебя ногами топчут, копытом бьют и попирают или жгут огнем; ты же, мудрая, не жалишься, не стонешь, а все краше цветешь и радуешься.
Твои раны травой зарастут, а мои не зарастают, и остается мне – пеплом их посыпать.
Так дай же мне силы или научи, что сотворить мне, чтобы спасти сына от злых чар, кои сама навлекла на него.
Помоги, о вещая, сними пелену с очей моих, ибо не вижу света! Померк мой материнский Путь! А ты ведь тоже мать всему живому и неживому.
Напитай же меня солью мудрости материнской!
И вдруг земля откликнулась, но не голосом человеческим, а робким шагом: то ли зверь, то ли человек, неведомый в ночи, осторожно ступал по нехоженым травам, и звук этот лишь умножил тревогу.
– Кто ходит за моей спиной? – спросила княгиня, надеясь, что это шаги Креславы.
Однако из кромешной тьмы перед нею восстал человек.
Смутно белеющая рубаха то ли в крови, то ли в червонном узоре, а в деснице – холодный блеск меча.
– Это я, .княгиня…
– Кто ты?
– Князь древлянский.
Мал именем.
И в этот же миг опустился перед нею на колено.
Она вгляделась в лицо его, но ничего не увидела, кроме блестящих в темноте больших глаз.
– Князь Мал… Зачем явился?
– Меч тебе принес, – он возложил к ногам княгини свой меч.
– Ты позорила мои города и веси, бесчетно людей погубила, но всему виной я.
Возьми мой меч и засеки меня.
Он согнул крепкую шею, и пропали его сверкающие глаза.
Неверной рукой она подняла меч с земли, но он, двуручный, велик был ей и перстни на пальцах мешали обхватить рукоять.
Латгальский меч годился лишь для рук мужа…
Но более мешал ей неожиданный покой на сердце и неведомо отчего усмиренный разум.
Держа оружие над головою супостата, она не испытывала более жажды мести, хотя еще недавно желала и ждала этого мига.
– Ступай с миром, князь, – проговорила она, опуская меч.
Однако древлянский князь не принял пощады:
– Мне жизнь более невыносима.
Возьми ее себе, как некогда я взял жизнь твоего мужа.
Умереть от твоей десницы любо.
– Возьми свой меч и уходи, – она бросила оружие на землю.
Мал вскинул голову, взмолился:
– Убей меня! Я не приемлю милости, ибо не достоин ее.
Не будь же великодушной к убийце мужа!..
Или нет! Пожалей меня.
Пожалей и убей из жалости.
Только смерть от твоей руки избавит меня от позора.
Ты же свершишь месть свою до конца.
– Тяжел мне меч…
– Возьми кинжал арапский! Вот, возьми!
– Не подниму и кинжала… Поник Мал и тихо произнес:
– Сурова месть твоя;
– А на какую долю ты обрек меня? – воскликнула княгиня.
– Мне рок был – вырастить дитя, взлелеять доблестного князя, чтоб правил Русью по заветам Рода… Ты же овдовил меня, ты обездолил Святослава.
Был бы муж и Великий князь, я бы кормильца сыну не искала.
Не материнское это дело – растить мужа из дитя неразумного.
Мне было отпущено вскормить его молоком своим, но не воспитать его в чести и достоинстве, в храбрости и добродетели.
Что вышло из потуг моих – ты позрел намедни… Нет, князь Мал, не мужа моего ты убил, а замысел божий нарушил.
И потому отныне твоя жизнь – это не моя месть.
Я мстила кровь за кровь, но жизнь за жизнь – это промысел Даждьбожий.
Не желаю более зреть тебя.
Сгинь с глаз моих.
Уйди!
Князь Мал встал на ноги и меч поднял с земли, однако не смог ступить и шага.
– Мне некуда идти… Изгой я ныне.
Себя Пути лишил.
В тот час уж отступил полуночный мрак, и в слабом отблеске светлеющего неба княгиня наконец по-зрела лицо Мала.
Старый наемник не солгал: даже сейчас сквозь тяжкую печать в его облике светилась великая сила.
Печатью мужества он мечен был от рода, однако страсть чувств в его глазах размывали этот образ – юношеское безрассудство сквозило в зрелом муже, а желтые волосы до плеч и курчавая светлая борода и вовсе казались мягкими и легкими, как у младенца.
Хоть и держал он меч в руках, но в сей миг был беззащитен – видно, таков уж удел всякого изгоя.
И дрогнула душа княгини, освобожденная от мстительных чувств.
– Ты проклял свой рок?
– Да, княгиня… Я от судьбы своей отрекся, ибо несла она лишь горе и кровь моему народу.
– Ужель ты не знал, слушая хитрого лиса Свенальда, с какими замыслами он оплетает сетями твой рассудок?
– Знал… Однако же клянусь тебе, от воеводы я услышал лишь молву о красоте твоей.
А рассудок потерял, когда позрел ее воочию.
И почудилось мне, в ладонях своих держу я все несбывные грезы.
– И ты решился убить мужа моего?
В очах князя Мала сверкнуло дерзкое достоинство.
– Княгиня! Я бился с твоим мужем в честном поединке! И поразил его…
– Ты забыл, что Игорь – Великий князь? А ты под его десницей?
– Позревши на тебя, я обо всем забыл, – признался он.
– Поверь, княгиня, я не ведал, что моя любовь, как твоя месть, может ослепить и душу в пепел сжечь!..
А когда позрел, что сотворилось от моего безрассудства – проклял рок.
И теперь прошу тебя, убей изгоя!
Он оставался безрассудным! Когда искал любви ее, и теперь, когда искал смерти.
Она отвела в сторону лезвие меча его, привстала на носки и поцеловала в уста того, кому еще недавно так неистово мстила.
Однако сказала холодно:
– Ступай, князь.
И будет тебе Путь.
Мгновение он стоял зачарованный, затем усилием воли стряхнул с себя мимолетный сон.
– Пути не будет, – проговорил он обреченно.
– Впрочем, есть одна дорога мне.
Коли ты не можешь отнять жизнь – пойду по свету.
Авось найдется та рука, что отнимет.
Смерти своей искать – ведь это тоже путь?
С тем и удалился древлянский изгой, волоча за собой по траве длинный латгальский меч.
А княгиня ощутила, как отлегла ее печаль, утешилась тревога и прохладный ветер потянул от меркнущих звезд на небосклоне.
Вздохнув вольно, она обернулась к городской стене и вмиг оцепенела…
Зловещий образ сына, как наказание, возник перед очами и более уж не исчезал!
Ушел прощенный враг, да горя не унес с собой…
Она вернулась потаенным ходом в свой терем, взошла на гульбище и, дождавшись восхода, молилась к солнцу, но колокольный звон на десятинной церкви смущал и перебивал ее молитвенную речь.
Слово к богу Ра пустое было, ибо слух внимал сладкоголосому пению христиан, и перед взором возникал распятый бог – Христос.
Так и не обретя ни благоволения солнца, ни милости Христа, княгиня, изнуренная, прилегла на медвежью шкуру в светлице и уснула.
И в тот же час явился к ней Олег: лик изъязвлен, сутулый, ноги в струпьях.
Вещий князь лазал на четвереньках по полю среди буйных трав, а поле страшное белесо от костей, и лишь воронье да навьи кружатся.
Тезоимец будто бы что-то искал: косточки собирал и за себя складывал, черепа же тряс и заглядывал в черные глазницы.
– Что ты ищешь, князь? – спросила она, будто бы тоже босая.
– Змею ищу., .
В череп заползла, в какой же – не успел приметить.
– Я иссекла ее, когда ходила тропой Исполнения Желаний!
– Тогда иссекла, а ныне оживила, – промолвил князь.
– Я – оживила? – ужаснулась княгиня.
– Ты, ты… Ожила змея и вновь меня уязвила, – со смертной тоской сказал Олег.
– Теперь снова ищи ее.
Покуда этот гад могильный жив будет – изъязвит всех князей в Руси.
А нас с тобою – ежечасно.
Вон сколько черепов! Не хватит вещества, чтобы изведать, в котором затаилась.
Княгиня встала рядом с тезоимцем своим и тоже стала перебирать черепа на бранном поле, однако вдруг с земли одновременно взлетела огромная туча воронья, и шум его уши заложил.
От шума же она пробудилась, и ей тут принесли весть: детина-князь вернулся из похода и теперь празднует победу.
Княгиня не вышла встретить сына, а велела затворить все ворота, выставить стражу на стенах и созвать думных бояр.
– Ищите змею! – потребовала она.
– Ей имя – чародей Аббай.
На утренней заре, как только отворили город и выгнали скот на пастбище, Аббай вошел в храм вместе с гостями, которые спешили в него к утренней молитве.
Десятинная церковь, построенная заморскими купцами, была ему отдушиной, островом, спасающим от морских бурь русской стихии.
Правил там службу грек-иерей с чернецами.
Хор распевал псалмы, курился благовонный дым и пылали свечи.
Молящиеся ариане стояли на коленях перед алтарем и истово молились, а за ними, в притворе, толпились киевляне, что заглядывали в храм, чтобы послушать пение и позреть на чужую веру.
Аббай склонился перед семисвечником и, потупя взор, так простоял все утро.
Когда же завершилась служба и церковь опустела, чернец пошел по храму гасить свечи.
Аббай же загасил семисвечник сам.
– Эй, человек! – окликнул его чернец.
– Зачем ты погасил огонь? Не ты возжигал его!
Чародей поднес к нему персты и показал перстень.
В тот же миг чернец пал перед ним на колени.
– О, рохданит! Я в твоей воле!
– Идем в алтарь, – велел Аббай.
Они затворились в алтаре и чернец вновь опустился на колени: так стояли перед рохданитом все, кто изведал его перстень-знак.
– Дай пергамент и перо, – распорядился чародей.
– Сам же ступай на торжище или еще куда… Но добудь мне одежды волхва, поклоняющегося богу Ра.
И непременно его пояс! На нем должно быть тайное письмо славян и обережный знак, как на этой рубахе.
Он показал рубаху Святослава, что получил от княгини за свои труды.
– Кланяясь, чернец покинул алтарь.
А рохданит, присев к престолу, на котором творились таинства христианской веры, воздал молитву богу Яхве и принялся писать.
Послание его было длинным и обстоятельным.
“О, Высший рохданит! Я есть твой раб, твоя вторая суть, носящая имя Аббай и ныне пребывающая в опале.
Но сообщаю, что игрой в кости я пренебрег и, явившись в Русь, Господней милостью изъял славянский светоч – княжича, рожденного от волхвования русской княгиней, и овладел его знаком – серьгой, данной ему от рождения великим волхвом Валдаем.
Горе Сион быть только в Иудее, народам же Севера не зреть более на истинный божественный свет.
Однако же князей в Руси все одно следует величать “светлейший” и всячески славить, угождать, чтобы не донеслась молва до Валдая, блюдящего престол бога Рода.
Пусть же греки и арапы пришлют послов на Русь, чтобы поклониться Святославу.
Они горды, спесивы, и если их склонить перед русским князем, то, жаждущие славы, они своей глупостью кичиться станут и весть разнесут по миру, что на Руси родился божий сын.
Эта молва пусть и долетит до великого волхва Валдая, он и утешится.
Князь Святослав теперь покорен моей воле и ныне по сути дитя, хотя имеет образ мужа.
Мне бы след отдаться попечению и руководству им, да божьей милостью мне приоткрылся иной путь, ступить на который я испросил благословения у рохданита Иова, твоей первой сути.
И поэтому, о, Высший, дозволь мне, недостойному, изложить свой замысел, что следует сотворить, чтобы окончательно смирить славянское племя людей и вместе с ними все народы Ара, ибо нынче лишь славянам доступен Путь на Ганг.
Для воплощения замысла этого я наставлю рохданита Мерари, мою седьмую суть, чтобы он присмотрел за Святославом, поскольку, лишенный света, он не лишен воинского духа, вложенного богом Ра.
Чтобы ослабить его и поиметь пользу, я вложил в его разум мысль о великом походе на реку Ганга, но другим путем, дабы не настигла его участь Александра.
Ведь Македонский не был чистым славянином, и потому дороги не нашел и сгинул на пороге.
К сему ж, творя Империю по замыслам твоим, Высший, он сильно возгордился.
Святославу следует собирать великую рать из славян и прочих арийских народов.
Для этого рохданит Мерари этим летом подвигнет славян и скандинавов к большой войне, сведет с обеих сторон огромные дружины к сече на поле Дивском близ Новгорода, чтобы исполнились они великой яростью друг на друга.
Но пока бы сражались лишь в поединках удальцов и богатырей, растравливая воинский дух.
Однако, битвы не начав, стоит призвать третейским судией хазарского каган-бека и замирить вражду.
А ярость сохранить и, совокупив полк той и другой стороны под властью Святослава, отправить поискать славы у наших недругов в Хорезем.
Не вкусив победы и бранной крови в распре, эти полки в походе восстанут друг на друга и сойдутся биться в чужой земле.
В тот час каган-бек придет на помощь Святославу, чтобы вместе с ним обрести победу и заключить прочный союз с Хазарией.
Затем этих воинственных славян, одержимых и вдохновленных от победы, следует сполна одарить, побежденных же скандинавов частью продать в рабство, а частью вытеснить в холодные горы.
А Святослава всячески прославлять среди народов Ара и пообещать ему, что он будет приобщен к Великим Таинствам, коли и далее светлейший ратник будет – прилежен в битвах.
Но если он изверится или дрогнет – подобное с ним уже бывало, – следует послать ему девицу от хазарского кагана под видом его дочери.
Но при этом сакральный лик Иосифа ему не открывать, а лишь обещать это.
Когда же под десницу Святослава сойдутся все народы Ара, след учинить поход на реку Ганга против народов Ра.
Им и в веках не одолеть друг друга, поэтому арапов и славян Миротворной рукой каган-бека следует соединить в союз, над которым бы стоял Святослав.
И тогда соединенным воинством можно одолеть сияющий свет Юга над рекой Ганга.
Я уповаю на тебя, о Высший рохданит! И если сочтешь этот замысел достойным внимания, то, нижайше кланяясь, прошу свершить его в семь ближайших лет, не более, ибо княгиня Ольга в молодых летах от волхвования и имеет власть среди князей племенных и отчасти у киевских бояр и владеет силой, чтобы превозмочь земные прелести.
А сила ее заключена в стихийности нрава и помыслов.
Она непредсказуема, как многие Гои, верой в богов своих слаба и тоже стихийна, но, как во всякой поздно родившей дитя жене, у нее невероятно сильно материнство, и потому ей изменяет природная мудрость, заставляя поступать неразумно, а то и вовсе легкомысленно.
Однако наступают часы просветления, связанные с неприятием действий сына.
Для смирения ее уже не годятся первоначальные способы похищения разума: вот уж отвергла месть, не приемлет славу.
Я окрестил ее по арианскому обряду, чтобы отвратить от чародейства и овладеть помыслами и волей, но стихийный ее нрав не позволил прочно привязать к кресту.
Ислам же и вовсе не одолеет гордыни северной княгини.
Следует обратить ее в христианство греческого толка и учить Закону Господних промыслов исподоволь, что я и поручил рохданиту Цефону, моей четвертой сути.
Мне же Господь даровал Знак Рода, владея которым мне теперь можно познать одну из тайн народов Ара – Путь в Чертоги Рода.
Никто из рохданитов еще не ведал его, и мне предстоит ступить на него, на что я, недостойный, молю твоего высшего благословения.
Мною изведан Птичий Путь от реки Ганга и до Хазарии.
Теперь же могу изведать начало его.
А конечная цель моя – выйти в Чертоги Рода и исторгнуть Великого волхва Валдая, и волею Господа овладеть этим сакральным местом.
О, Высший рохданит! Я суть твоя вторая, опальный рохданит Аббай, прошу благого слова и повеления от Владык Вселенских.
И имею дерзость просить милости: если я воцарюсь в Чертогах и овладею тайнами народов Ара, молю тебя – сними опалу!
В этот путь отправляюсь немедля, ибо долог, и уповаю на Господа и тебя, Высший.
Аминь”.
Аббай дописал послание, выплеснул чернила на землю и сжег перо, которым писал, а пергаментный лист сам скрутил в свиток и приложил печать – оттиснул свой перстень.
Однако эти предосторожности были всего лишь ритуалом, поскольку прочитать написанное доступно было только высшему рохданиту.
К тому времени чернец уже вернулся с одеждой волхва Ра и, стоя на коленях, ждал указа.
– Вымой руки с золой, – велел ему Аббай.
– Прокали над пламенем иглу.
Чернец покорно все исполнил, с каленой иглой застыл перед рохданитом.
– Проткни мне мочку уха! Да прежде разотри ее…
Каленая игла пронзила плоть, запахло скверным дымом, но Аббай и глазом не моргнул, извлек серьгу – Знак Рода – и чернецу подал.
Тот пропустил дужку серьги сквозь отверстие в мочке и закрыл замочек.
Огрузла мочка без привычки: тяжел был Знак, золотая филигрань которого составляла суть тайны и магии.
С серьгой вместе Аббай получал покровительство Рода, и всякий на пути к Чертогам был в его власти, но при этом он не мог принять рок, возложенный на младенца Святослава, ибо рожден был не от Света Истинного, не в Чертогах Рода и не в народе Ара.
Он оставался рохданитом.
Управившись с серьгой, Аббай скинул свои одежды и обрядился в шитую рубаху, подаренную княгиней, а точнее, полученную за труды, перепоясался кожаным ремнем в затейливых узорах, что составляли тайное письмо чародеев о Земных и Небесных Путях.
И, воздев на голову железный главотяжец, подал чернецу свое послание:
– Ступай на пристань в Почайне, отыщи там корабль слепого купца.
На его судне есть раб-гребец по имени Оссия.
Узнать не мудрено, у него заячья губа… Отдай ему свиток.
– О, рохданит! Исполню! – воскликнул чернец, но в его глазах Аббай заметил не покорность, а любопытство.
И потому добавил:
– Никто из смертных прочесть письмо не может.
Не пытайся, раб Христов.
– О, Знающий Пути! И в мыслях не бывало! Я раб и червь земной.
– Знать, я ошибся, – повинился рохданит.
– Вместе со свитком передай трегубому Оссие ромейский орех.
Чернец принял орех и побежал исполнять волю Аббая, не ведая того, что несет в руке свою смерть: Оссия расчленит ядро, половину съест сам, а половину даст вкусить монаху – ту, в которой скрыт яд.
У раба не может быть интереса к господским делам; земной червь должен ползать в земле…
Аббай покинул алтарь и, возвратившись в храм, встал перед распятием.
Сын божий, иудейский царь, был замучен на кресте и только поэтому воскрес и воссиял над миром.
Не признанный живыми людьми, он стал мертвым богом.
Голгофа сотворила то, что не сотворил бы ни один мудрец.
“Распни!” – взывала толпа, не ведая, что требует смерти сыну бога и исполняет рок, начертанный ему господом, ибо он послал Иисуса не иудеям, а всем иным народам, которые не достойны поклоняться живому богу-отцу, но мертвому его сыну, распятому на кресте.
Пилат мудрее был, предугадав судьбу Христа.
Он решил отпустить его, спасти от мук и этим действием изменить рок божьего сына.
Если бы удался замысел Пилата, кем был бы нынешний спаситель? Бродягой-лекарем, раввином, рохданитом, но не Христом! Непокорные народы продолжали бы чтить своих богов, и беззаконный стихийный мир так бы и остался кораблем без кормчего и без кормила.
Господь проявил милость к нечистым народам и посадил управлять миром свой избранный народ.
А коли иудеи владеют кормилом, то и поклоняются живому богу, всем остальным дан мертвый бог и мертвые пророки.
Пусть смерти поклоняются, чтут ее как благо ив рабском бытии пусть тешатся надеждой на бессмертье душ.
А чтобы темная толпа, повинуясь стихии, не узрела божьи предначертания и не отвергла бога-праха, ей должно быть слепой и ослепленной блеском золота и храма – эта оправа смерти замученного Христа приятна неразумным Гоям.
Профанам неведомо, в чем истинная ценность мира, и потому они ценят то, что блестит.
Святыня им не бог, но гроб бога, а символ веры – крест казнящий, суть плаха и топор.
Аббай вдруг рассмеялся в храме, и эхо вторило ему под сводом.
– Безмудрые… Ваш бог мертв, а значит, и пророки всегда окажутся мертвыми, прежде чем вы узнаете их.
А мертвые пророки безопасны…
В тот час из-за колонны вышел иерей чернобородый и погрозил крестом.
– Ступай отсюда, волхв! Изыди из храма и не носи скверны!
Кумир твой мертв! – смеясь, заспорил Аббай.
– Утверждая жизнь, ты поклоняешься смерти.
– Но отчего же твои браться волхвы первые пришли к Христу-младенцу и, поклонившись ему, увидели божественную суть?
Аббай лишь усмехнулся и, презрев вопрос неразумного иерея, побрел из церкви.
У двери чародей не сдержался и, не оборачиваясь, громыхнул оглушающим голосом, и содрогнулось пространство храма:
– Живому поклонились! А всякая смерть несет нечистоту и тлен!
Удар окованной двери потряс тяжкие каменные стены, и померкло золото на окладах.
Не следовало рохданиту сеять сомнения и раззадоривать души ариан, тем паче, священнику, который профанирует божественное учение.
Не над рассудком глупым нужно смеяться, а над глупцом: де-мол, ты кривой, рябой, и рот у тебя большой, но умом ты велик и разумом досуж… Да не стерпел рохданит Аббай, поскольку был азартным игроком в кости.
К тому же нужда, приведшая его в храм, заставила помимо воли позреть на мертвеца, пригвожденного к кресту.
А по Талмуду воззрившийся на мертвого до самого вечера становился нечистым, и следовало все это время молиться, чтобы очиститься от скверны…
Тем временем сыскные гонцы прорыскивали все дороги окрест Киева, расспрашивая всех встречных-поперечных, а тиуны-стражники все заморские суда на Почайне вверх дном поставили, зажав все торжище в кольцо, обыскали все до последней лавчонки, каждого гостя встряхнули – кормилец Святослава как в воду канул, и даже не видел никто.
А княгиня все сторожилась, рассылая сыскных и стражу:
– Если жив – поставить пред мои очи, а мертв – положить!
Княжьи люди тягаясь в усердии, обшарили весь город, Подол и Копырев Конец, уж принялись обыскивать и русские корабли, однако улов был не богатый – ушкуйники, конокрады, воры, что ранее утекли от Правды и суда, товару много взяли, укрытого от пошлин, вызволили семь девиц, похищенных в Руси, чтобы продать хазарам.
И только человека по имени Аббай не нашли.
Мало кто ведал причину суматохи, киевляне, подольцы и разнородные купцы друг друга вопрошали – что ищут? Кого? По какой надобности творят произвол княжьи люди? Повсюду начали собираться толпы, стихийная волна заплескалась по Руси, и тогда княгиня решилась предать свою вину огласке, ибо народ мог и спрос устроить, как было недавно.
Ровно в полдень велела она запалить тревожные костры, которые возжигались лишь при нападении кочевников, сама же вышла на площадь, ударила в набат и чуть не искорежила медное било.
Русь всколыхнулась, загудела, подобно пчелиной борти, и вмиг поменяв рубахи на кольчуги, орала на мечи, помчалась к Киеву, думая, что печенеги подошли.
И стольный град едва вместил народ, пришедший по зову зловещему.
И вновь смешался в единое тело русский люд: не было тут ни смердов, ни бояр и ни холопов – перед княгиней, как на тризном пиру, стояли Гои.
– Вот я стою перед вами и винюсь! – сказала княгиня.
– По слепоте своей сотворила я беду, приставила, бояр не спросясь, кормильца к сыну Святославу.
Имя ему – Аббай.
Не позрела я в нем зловещего чародея, а он теперь свет похитил и тьму наслал на сына, изрочил его! И Руси, и неразумному князю беда грозит.
Вставайте, Гои, найдите вора! Сыщите светоимца, покуда не утек далеко и не навлек беды на наши головы и земли.
А судить меня после станете, когда вор в железа забит будет!
Вздохнула глубоко Русь и примолкла: опять измена в государстве.
Чуть только воссияет свет и сотворится обережный круг, все воры мира тут как тут.
А князи успокоятся, кто пирует, кто соколиной охотой тешится, бояре рты поразинут, на них глядя – у них свои корыстные дела, – и пропал порядок на Руси.
Когда степняки нападут – благо, ибо все встают как один, поскольку супостат зрим и можно его мечом достать, а не мечом, так вострым засапожником, не засапожником, так руками задавить.
Иное дело – незримый вор! Зажмешь его в кулак – он же просочился между пальцев и утек.
Ни воинством, ни мечом, ни другим оружием его и вовсе не взять.
Светлейшие князья и те перед вором бессильны, что уж говорить об ином народе… Эвон, княгиня, стоит и плачется теперь перед Гоями.
Был бы муж на престоле, так было бы с кого спросить.
А что взять со вдовой жены? Тем более, повинилась, челом ударила… Судить и рука не поднимется, знать, надобно простить да искать этого зловещего чародея…
Ничтоже потужив, Русь разбрелась по своим городам и весям в поисках Аббая, и всякий, кто встречался, опрошен был, какое носит имя, куда идет и зачем.
По разумению Гоев, никто не мог солгать, назвавшись иным именем, чем дано от рождения, поскольку имя – это рок.
Кто пожелает отказаться от рока своего? Пути лишиться?..
Да мыслимо ли, чтобы человек слукавил?
Довольно было в Руси всяких имен, нелепых прозвищ и кличек, и только имени Аббай никто не слышал.
Княжеский кормилец в тот час был либо мертв, а либо, обернувшись зверем, покинул мир людей.
Потому не утешилась княгиня розысками народными.
Должно быть, чародей исчез иным, магическим образом.
Ведь бывало уже так, когда он вещал из банного угла, оставаясь бестелесным и незримым.
И тут вспомнила она о трехокой Креславе, что стояла на Пути между небом и землей, а оттуда все зримо!
– Явись ко мне, Креслава! – попросила она, прислушиваясь, нет ли шороха или дыхания за спиной, однако впервые за последнее время она не почувствовала ее присутствия.
– Отзовись, вездесущая! – стала молить княгиня.
– Беда пришла, винюсь и перед тобой.
Был светоносным мой сын, а теперь безродный, ибо утратил свой обережный Знак Рода.
В ответ даже воздух не колыхнулся.
Отгоняя сомнения – уж не привиделась ли ей Креслава во сне? – княгиня закричала:
– Услышь меня! Ты всюду! Тебе далеко видно! Имеешь ты третье око, так позри, где сейчас чародей Аббай?!
Без пользы все! Знать, трехокая не крика ее душевного ждет, а слова отречения от рока материнства.
И лишь на него отзовется…
Ей чудилось, будто стоит она у пропасти, и подходит, тот час, когда она в отчаянии произнесет проклятье судьбе своей.
Однажды вконец обессиленная княгиня села на коня и поехала без нужды, куда глаза глядят, стараясь в поле развеять свою кручину.
И встретился ей на дороге чернец с посохом, поклонился и осенил ее крестным знамением.
Княгиня остановилась, взирая на пегобородого старца.
– Отчего так печальна, дочь моя? – спросил чернец.
– Горько мне, странник, – призналась она.
– Зловещий чародей похитил у неразумного сына моего серьгу – Знак Рода, а самого опутал сетями тьмы.
– Кто же твой сын?
– Великий князь киевский…
– Знать, ты мать его, княгиня Ольга? – спросил чернец.
– А я к тебе иду.
И прежде слышал много… Добрая молва идет по всему миру.
– Что же можно сказать доброго о неразумной матери? – печально проговорила она.
– Кругом моя вина…
– Говорят; краса твоя затмит всякую красу, и нет в мире иной.
И зрю я сейчас – се истина.
Но более всего, как инок – суть мертвец живой, служитель Господа, иная молва мне по душе.
Слышал я, мученица ты великая, жена, скорбящая о свете истинном, Христовом.
Ежели так говорят, сиять тебе среди темных варварских народов даже после смерти.
– Ох, старче, нет темнее меня на всем белом свете…
– Покаянные речи твои – знак мудрости, – определил старец.
– Теперь и я верю: быть тебе предвестницей истинного света на Руси.
Встанешь ты над северными землями как заря утренняя.
Говорил он так ласково и тепло, что слова его, как весенний ветерок, овеяли печальную душу.
– Кто ты, странник? – спросил княгиня и спешилась.
– Путник, – просто вымолвил чернец, опершись на посох.
– Тебя хожу ищу.
А иду по пути, которым хаживал святой апостол Андрей, прозвищем Первозванный.
Мне откровение было: на сем пути и отыщу тебя.
– Почему же он – Первозванный?
– А потому, дочь моя, что Господь наш Иисус Христос первым его призвал во свиту свою.
– Так ты веришь в Христа?
– Да, преблагая княгиня, я христианин, – старец опустил глаза.
– Гонимы ныне мы на Руси.
– Что-то не слышала я об этом, – сказал княгиня.
– В Киеве ваш храм есть, и все, кто захочет, Христу там молится и требы воздает.
– Слышал я, что есть в городе десятинная церковь, да только не христианская она, а суть иудейская.
– Но я сама видела там Христа, распятого на кресте!
– Это, светлейшая мученица, ариане храм воздвигли, – сообщил старец.
– Для своих богомерзких молитв, ибо не почитают они Христа как Господа, а считают его всего лишь пророком.
Во главе же угла у них иудейский бог Яхве, он же именем Иегова.
– Не ведаю я вашей веры, – призналась княгиня.
– Потому мне все одно, что ариане, что христиане…
– И не ведай до поры, – согласился чернец.
– Истина придет к тебе в единый миг, как откровение, дарованное самим Господом, поскольку ты его избранница.
– Чудна твоя речь, старче, – тихо изумилась она.
– Ты что же, ясновидец?
– Нет, скорбящая добродетель, я всего лишь монах-молитвенник.
Но позревши на тебя, всякий праведный человек увидел бы на твоем челе печать избранницы.
Княгиня бросила поводья и приблизилась к старцу.
– Скажи, монах, что мне сотворить, чтобы вернуть Знак Рода сыну? Кому молиться, чтобы вернуть его разум и светоносность, данные от рождения?
– Никому не молись, дочь моя, ибо ты еще не умеешь молиться, – сказал чернец.
– Я за тебя помолюсь, и все, что ты пожелаешь, вернется к тебе и к твоему сыну.
Слабая надежда упала слезой из очей княгини.
– Если бы сие свершилось… Ты сказывал, искал меня? Зачем? Чтобы вселить надежду?
– Иду я из Царьграда, а послан императором Константином Багрянородным.
Прослышал он о тебе, боголюбимая, и о твоей красе да поручил мне снести свое послание царское.
– При этом чернец достал из сумы свиток пергамента, запечатанный в серебряной трубке, и подал княгине.
– На вот, возьми.
А на словах сказал в ноги поклониться.
Взяла Ольга свиток, а посланец поклонился.
Ни письмо, ни язык греческий она не знала, и потому обратилась к страннику:
– Как твое имя, молельник?
– Именем я Григорий…
– Поелику ты в земле моей, то мне подвластен.
Прочти послание!
Чернец Григорий виновато склонил голову:
– Всяк тебе подвластен, о владычица! Да токмо император наказал самой тебе прочесть, поелику в послании сокрыта тайна, мне, смертному и грешному, недоступная.
Прочту я, и более не жить не быть.
– Что же творить мне? Наречия греческого я не ведаю, – смутилась Ольга, – И письма не знаю…
– Наука не хитра, а ты, мудрейшая из мудрых, ее скоро осилишь и тогда прочтешь.
оглавление
читать дальше
Приговор убивающим Россию