Древлянский город затворился и стоял, словно утес неприступный.

Не один раз Свенальдова дружина, навязав лестниц, пыталась одолеть стены, соорудив таран, долбили въездные ворота и метали живой огонь в супостата – все напрасно!

Древляне храбро отбивались и, раззадоривая русь, кричали с забрал:

– Ваш князь велик, да проку мало!

А наш хоть Мал, да сутью удал! Не взять вам города! А то платите нам дань – отпустим с добром!

Святослав, оставив свою дружину далеко от стен, сам ходил со Свенальдом на приступ и не щитом блистал – очами слепил древлян.

С мечом, подаренным Валдаем для великих дел, без шлема, он карабкался по лестницам или вместе с ратниками раскачивал таран и бил в ворота.

Но город огрызался камнепадом, смолою отрыгал или прыскал тучей стрел.

За три приступа Свенальдова дружина убавилась на четверть, и воевода ворчал, подобно зверю раненому, когда считал потери, но всякий раз, позрев, как Святослав вздымает меч на крепость, был обречен идти за ним – таков уж удел наемника.

Сам детина-князь неуязвим был ни стрелой, ни брошенным в него копьем или камнем: заговоренный, он играл со смертью!

Варяжская же душа варилась в гневе, да старый воевода, как уж бывало, обязан был лишь слизывать накипь и кровь.

А детина вдохновлял:

– Не хмурься, воевода! Вся дань тебе пойдет, и дружине твоей.

Потому и не повел свою на приступ.

Возьмем город, и дань возьмем богатую – обоз не увезет! Так и быть, позволю весь полон хазарам продать!

Да к ночи и сам притомился, и притомившись – в уныние впал: после легкой победы Искоростень твердыней ему показался.

Не взять крепости с налета, а долго стоять – пыл у Свенальда пропадет.

Вон уж в дружине его слышен ропот недобрый:

– Придет ночь – уйдем от города.

– Пусть князь со своей дружиной возьмет Искоростень.

– Довольно нам в крови своей купаться…

Не взяли к ночи города.

К тому же все древляне перед заходом солнца взошли на стены и, открытые стрелам неприятельским, молились к Ра, повсюду воскурили жертвенники и радели до полуночи, воспевая древние гимны.

И возымело их действо – заметался князь в великом смущении, подломилась воля, ослабла вычерненная душа.

Бросился он к чародею Аббаю – кормильцу своему, уши затыкал, но всюду над древлянской землей гремели гимны к Ра Мельников.

Аббай с обозом ехал : и не внимал ни ратным успехам, ни радениям древлян: он в кости играл с обозниками и, увлекшись, забыл о детине.

– Не взять мне города! – стал плакаться, ему детина.

– Древлянам выпадает удача, им благоволит Ра!..

А я сегодня на него руку поднял.

Мне был знак.

Я же знака не изведал и восстал на отца своего! С отцом небесным бился в поединке! Ведь не древлян разил на поле брани, а бога Ра уязвил копьем… Горе мне, безумку!

– Уйми печаль свою, князь! – весело воскликнул кормилец.

– Ты мудрый и великий герой.

След ли никнуть тебе, которому я открыл таинство управления миром? Ты же сомлел, едва увидев силу!

Чего ты боишься? Полно горевать, властелин! Вспомни, какой герой не ратился с отцом?

Кто не мерялся силой со своим родителем? А великан Геракл не задирал ли Ра, лук наставляя на него? Но в дар от Гелиоса поимел лишь восторг и помощь.

Так мир устроен, князь: не взойти на Олимп тому, кто не сразился с богами! – он погрозил пальцем и засмеялся.

– Боги и близко не подпустят к себе слабодушных! Не бойся богов! Путь к власти над миром открывается тому, кто поклоняется им, но и готов сразиться.

Божественной сути не обрести, пока не уязвишь бога!

Однако детина, слушая кормильца, еще более затужил и повесил голову.

– Что сотворил я? И ныне что творю? Ровно сам не свой.

Зачем пошел на древлян? Почто гублю братьев своих, славян?..

Твоя наука, чародей, не славу мне принесет, не честь, а позор великий.

Ведь я – Великий князь.

И след мне созидать земли, князей мирить; я же сам распрю учинил и вот зорю древлян…

– Неужто ты забыл? – взбодрил его Аббай.

– Ты рожден, чтобы править миром.

Все страны и народы будут под твоей пятой!

– Мне бы Русью править – и довольно, – тянул волынку князь.

– Земли свои освободить от чужестранцев, племена славянские избавить от их непосильной дани… Мне бы Русь собрать в кулак.

– Мала тебе Русь, ведь ты великий муж! – кормилец вынул пергаментный свиток.

– В этом древнем свитке – тайные магические знания, как овладеть миром, с кем следует вести войны…

– Мне мудрости довольно, – воспротивился Святослав.

– Они и так терзают сердце… Они живут во мне, как человек чужой… Мне бы своего ума!

И тут кормилец, изловчившись, ударил свитком князю между очей! Детина зажал глаза ладонями и застонал от боли.

– О, и свет померк… А чудилось, просияло…

– Встань на ноги, властелин! – приказал чародей.

Святослав встал, ровно жеребец, смиренный носоверткой – дыхнуть не смел.

– Кто пробудил тебя от дремы русской? – вопросил Аббай.

– Ты, чародей…

– Кто тело твое создал, богатырь?

– Ты, творец…

– Кто знанием наполнил разум недостойный?

– Ты, ты, кормилец мудрейший!

– Кто же тебе господин до скончания века твоего?

– Ты, всемогущий, мне господин! – неистово воскликнул князь, готовый броситься в ноги кормильцу.

– Я – раб твой.

Суть червь земной.

И поползу, куда пожелаешь.

– Вот и славно, – уже ласково заговорил Аббай и развернул свиток.

– Научу тебя многим премудростям, как править миром, как покорять народы и страны.

Открою тебе тайные кормила власти, чтобы в безымянном море ты правил по пути, известному немногим.

Так слушай меня в последний раз и внимай каждому слову.

– В последний раз? – испугался детина.

– Ты оставишь меня?

– Сколько же еще кормить? Ты возмужал и утвердился – бери кормило сам.

И правь достойно, как учил тебя.

Рука твоя крепка, и воля – сына бога!

– Жаль отпускать тебя…

– Пора… А ты покуда правь на Руси.

Я знак подам к войне или к миру.

Придет гонец от меня и перстень покажет, вот такой.

– Аббай показал ему руку.

– И молвит слово.

Склонишься перед ним, как передо мной, ибо это буду я, только в ином образе.

– Повинуюсь, господин…

– А теперь слушай, – кормилец начал читать свиток – детина обратился в слух-Знак Рода в правой мочке уха вдруг обагрился кровью и исчернел – то запеклась кровь.

Душа же обратилась в коросту.

Княгиня пришла к Искоростеню, когда детина-князь не ходил уже на приступ, а, обложив город, требовал дань с древлян.

Позрев на мать, приободрился, однако завопил, ровно не муж, а дитя малое.

– Мать! Отчего древляне не дают мне дани? Говорят, мстить я пришел.

Но ты же знаешь, возьму дань, и с миром удалюсь.

Попроси их, пусть дадут мне.

Я же Великий князь!

– Да, сын, ты Великий князь, – мягко подтвердила она.

– Но послушай мать.

Вернемся в Киев с дружинами.

А древлян оставим в покое, пусть живут.

Довольно мы им мстили.

– Но жив еще князь Мал!

– Знать, рок ему – остаться в живых, – смиренно промолвила княгиня.

– Тебе же рок – Русь на крыло поднять, а не зорить ее.

Это воля судьбы, потому ты и явился на свет.

– Нет, матушка! – засмеялся детина.

– Я сам себе владыка и свою судьбу творю сам! Вы все Даждьбога внуки, а я его сын! Мне отец – бог Род!

Встрепенулась княгиня:

– Кто поведал тебе? От кого ты услышал об этом?

– От того, кто пробудил меня и поставил на ноги! – с гордостью сказал детина.

– Ты утаила от меня истину, но он ее открыл! Да не кручинься, мать.

Не ты ли сама против его воли принесла на свой двор и избрала кормильцем? –

– Да, это я… Незрячая, гордая, – загоревала княгиня.

– А след было изгнать чародея черного.

– Он люб мне, матушка! – воскликнул Святослав.

– Неужто отняла бы то, что сыну любо? Он пробудил меня и научил многим тайным мудростям.

А прогнала бы чародея – я следом бы ушел.

Таинства знаний выше, чем княжеская власть.

К тому же, что мне Русь? Когда я от кормильца изведал суть всех вещей и теперь стану править всем миром? А ты станешь жить во дворцах каменных, среди роскоши великой, и не на коне скакать, а на слонах в золоченой кошеве.

Служить тебе приставлю не вздорных нянек да строптивых боярынь – невольниц черных и смуглых арапчат.

Они послушны.

– Да сбывны ли слова твои, опомнись! – пыталась урезонить его мать.

– Твоя судьба – землю русскую украшать и всю жизнь служить ей.

Детина лишь рассмеялся: от недавней мудрости его и следа не осталось…

– Руси мне мало! Я изведал свой рок и открою тебе его суть.

Вот покорю древлян – на северян пойду, потом на вятичей и словен.

Всех покорю и соберу под свою, десницу!

– Зачем же, сын? Ведь дед твой, Рурик, уж собрал, – слабо воспротивилась княгиня, не узнавая сыновьей разумности.

– Ты же вздумал покорять, что тебе давно покорно.

Вдруг очи Святослава стали грозными – тяжелый лик кровью налился и счернели очи.

– Мне надобно создать империю! Великую и прославленную в веках! Чтобы не я земле служил, а она бы мне.

Единолично буду править.

И потому мне следует вывести все княжеские роды.

– Неладное ты задумал, сын! – .

устрашилась княгиня.

– Опомнись! В Руси порядок установлен изначально: каждой земле свой князь.

Изведешь князей, разрушишь все устройство – погибнет Русь!

– Ну и добро! – бездумно отрезал детина.

– Я выстрою новый порядок и, безраздельно властвуя, создам иную Русь, в которой буду – каган! А эта пусть сгинет!

– Ужели власти тебе мало?

Святослав взвеселился и потряс кулаком.

– Мало! Мне след повелевать, а я всего лишь правлю! Смирю все земли – соберу великую рать.

Подобной рати не бывало в мире! Пойду походом на Полудень, за три моря.

А прежде покорю арапов и подчиню ромеев.

Затем только отправлюсь на реку Ганга.

Там будет середина земли моей.

Что недоступно было великому Александру, царю Македонскому, я, Святослав, сын Рода, сотворю и прославлюсь в веках.

Позрев зеленый пламень и холодный свет в очах сына, княгиня обмерла.

Студеная рука стиснула ее сердце: устами сына говорили две стихии – мудрость и безумство! Он болен был! Дурная лихорадка сотрясала стан и искажала лицо.

Он не внимал слову, напрасно было взывать к его рассудку или потрафлять нраву, но княгиня, помня, что незримая Креслава за спиной все видит и слышит, задумала схитрить, обманом увести в Киев детину.

А там уж с боярами держать совет…

– Добро, Великий князь, – сказала покорно.

– Побив древлян, ты славы не сыщешь.

Пойдем же восвояси.

Я помогу тебе дружину великую собрать.

И ты отправишься в поход на реку Ганга.

– Нет уж, матушка! – детина погрозил мечом в сторону Искоростеня.

– Покуда не возьму дани – и шагу не ступлю.

Мой рок – за что бы ни взялся, все привести к концу.

Не отступлю на пядь.

Что замыслил – исполню.

– Какую же дань ты просишь с древлян?

– Да малую, матушка! По три голубя от дыма и по три воробья.

– Ты хочешь учинить потеху и посмешить древлян? – надежда затеплилась в охолодневшем сердце.

– Добро, сын мой…

– Я накажу древлян, – со злостью вымолвил детина.

– А посмеяться мне любо над Свенальдом.

Пусть изменник в последний раз получит дань со своих владений! Поди к городу, мать, попроси.

А я велю изладить клетки.

Птиц отдам Свенальду, а мне попроси отдать князя Мала!

Когда в одной душе сходятся две стихии – мудрость .и безумство, – голос разума не долетает до слуха, мертвеет душа, разорванная надвое.

Потакая сыну, княгиня отправилась к городским воротам.

Древляне же, завидев ее, испугались: коли княгиня у ворот – не миновать суда этой хитрой жены.

– Что ж вы сидите, неразумные? – Обратилась к ним княгиня.

– Дайте дань и живите с миром.

Не трону Искоростеня!

– Ты мстить пришла! – закричали древляне.

– Ведомо нам: замыслила ты со своим волчонком все наше стадо извести!

– Я мстила вам довольно, а сейчас лишь дань возьму!

– Какую же возьмешь? И чем?

– А по три голубя от дыма и по три воробья! – ответствовала княгиня.

– Но сыну моему выдайте своего князя Мала!

– Этих птиц у нас довольно, – согласились древляне.

– Да нет князя Мала! Мы бы и рады выдать его.

Столько бед натерпелись! Да с ратного поля не вернулся Мал.

Среди живых его нет, и среди мертвых нет.

– Добро, птицей возьму, – согласилась княгиня – А князя отдадите в другой раз, коли отыщете.

– Но поклянись оружием! – потребовали горожане – Слово дай, что не причинишь нам зла!

Княгиня подняла над головой меч, удерживая его за лезвие.

– Клянусь, древляне! Не стану мстить.

Слово мое твердо!

Древляне поверили ей и воспряли.

Сойдя со стен, побежали к своим дворам, чтобы поймать птиц, ибо наивны были и простодушны.

Видно было, как расставляли сети, лазили по застрехам руками, снимали птиц с гнезд и сыпали под решето зерно да за бечевку дергали, накрывая им таких же простодушных воробьев.

Взирая на них, Святослав торжествовал:

– Вот будет мне забава! Вот уж Свенальд набьет мошну! Вот уж потешатся древляне, когда вся пернатая дань вернется ко дворам своим.

А потом потешаться стал над Свенальдом.

Усадил его на высокий престол, чтобы древляне, принося дань, кланялись своему господину.

Не узрев подвоха, спесивый наемник воссел на престол и стал ожидать, когда понесут ему дань.

И когда понесли – за пазухой, в корзинах и решетах, да запустили в клетки – взор старого воеводы от гнева стал орлиным, а долгий нос в клюв скрючился.

Ему ведом был позор, но только от супостата, когда он был побежден и бежал с поля брани, спасая свою жизнь.

Но русские князья, которым он служил, доселе не унижали и не позорили его ни словом, ни делом.

Тут же его дважды обманула княгиня, забив в землю послов, пришедших сватать, а потом еще отправила искать сына Люта.

А теперь и сын ее, князь-детина, отомстил позором!

Старый наемник не сошел со своего господского престола и вволю испил этого зловонного вина…

И все-таки просчитался детина! Смертельно опозорить возможно было лишь вольную душу.

Только ее ранит унижение! А он, старый невольник, забывший путь на отчину, уж и не помнил, что сотворил в последний раз, сообразуясь с разумом и сердцем.

Не стыд испытал Свенальд, не срам, а лишь обиду и гнев.

Глядя на птиц в клетках, он мрачно шевелил бровями – насмешкой заплатил детина! А под стенами Искоростеня четверть дружины его пала… Но и обида – не беда, и четверть войска – не велика потеря.

Тот, кто нанял его рассорить Русь, за все воздаст.

Иное дело, малолетний князь уж больно хитромудр и мыслит не по-русски.

Намедни лобызал, теперь посмеялся, а что измыслит час спустя? До него в Руси князья были честнее.

Коль лобызали, то всерьез, а ежели смеялись – вволю.

Этот же юный стервятник далеко видит и клюв имеет вострый, потому стремится не мертвечину клевать, а пищу с горячей кровью.

Хоть и дерзка мать его орлица, но супротив сына – голубь непорочный…

Кто же научил его летать? Кто оперил младенца? Так мыслил воевода, по княжьей воле принимая дань-обиду.

Когда ж сорной птицей забили все клетки, а ее все несли и несли, древляне вконец осмелели и кричали со стен:

– Свенальдушко! Не мало ли получил? Ежели нужда есть – еще возьми.

Сего добра избыток.

И детина дразнил его, не ведая, какие мысли в голове воеводы.

Доволен ли, Свенальд? Добрую ли честь тебе оказали? Вижу, богато взял, на всю дружину.

Не забудь с сыном своим поделиться! Он тоже верно служит Руси! И с витязями своими поделись.

Нам с матерью полагается по доле, да прощаем, возьми все себе.

За преданность жертва!

Свенальд разлепил каменные уста:

Не по заслугам мне ныне с древлян брать.

Возьми себе сполна и матери дай.

А ты щедрый, воевода! – одобрил Святослав.

Поклон тебе… Казна истощилась, упадок в государстве.

Коль ты сказал слово – мы с матерью возьмем.

Но как же ты прокормишься с дружиной? Или есть кому вас кормить?

Старый наемник вскинул глаза: улыбался детина и смотрел вприщур.

Все ведал! Все тайные замыслы раскрыл и торжествовал теперь, льстя лукавым словом Знать, не утешился одной насмешкой, след казни ждать более суровой…

Я прокормлюсь, – меж тем заверил воевода.

– Мне любо посмотреть, как ты с матерью поделишься этой данью.

Не обидишь ли ее.

Дешна рассмеялся и обернулся ко княгине:

Какую часть от дани возьмешь ты, матушка? Она отмахнулась, не желая лишать забавы безумца:

Нисколько не возьму.

Тебе все принадлежит, бери, да пойдем домой.

– Это мне по нраву! – возликовал Святослав.

– Если дань моя, что хочу, то с ней и сделаю.

А хочу я немедля изжарить ее и, жареной верну древлянам.

Пусть уж пируют всласть! А обо мне слава пойдет, что не корыстный я и щедрый.

Так славы жажду!

Княгиня терпеливо ожидала, когда натешится детина и запросится домой – занималась вечерняя заря…

И тут позрела не утеху, не блажь бездумную, а изощренный ум, расчет коварный! Одеревенела, и конь под нею врос в землю…

Сыновьи отроки к птицам навязали куделек, запалили их и отпускали на волю с огнем.

Что голуби, что воробьи, всяк ко гнезду спешил и, залетев за городскую стену, забивался под свои застрехи.

В единый миг весь город вспыхнул и объялся неукротимым пламенем.

Горели терема и крепостные стены, лачуги, лавки, клуни и амбары: куда бы ни пал взор – повсюду полыхал великий пожар, и треск огня сливался с воплями самонадеянных древлян.

Этот же огонь нещадный опалил княгиню и возбудил в ней страсть великой печали.

Она опустилась на землю и на коленях, с мольбой поползла к сыну.

– Что сотворил ты? Кто научил тебя зловеществу?

Тщетно было вопрошать, Детина молча взирал на огонь и прикрывал глаза.

Торжествовал! Вот шлем златоверхий сорвал с головы и наземь бросил, ибо раскалился от пожара.

Здесь увидела княгиня – нет в ухе детины серьги! Знак Рода – светоносный Знак, – данный волхвом Валдаем от рождения, мог быть утрачен лишь вместе с головой…

– Где знак твой? – тихо спросила она, задавливая крик.

– Ты обронил его? Или снял?

Услышал детина, но, зачарованный огнем, лишь отмахнулся:

– Безделица!..

Ты на древлян позри! Эко корежит их!

– Скажи, где Знак Рода?

– Полно, матушка, я подарил его… Позри же, мать! Должно, твой муж Игорь, взирая на огонь, радуется и восхваляет месть!

– Кого ты одарил серьгой? – княгиня вцепилась в потные волосы сына и встряхнула его голову.

– Очнись, неразумный! Кому пожертвовал Знак свой?

– Мне без нужды, , а чародею утеха! – засмеялся детина.

– Не золотом взял с меня – г – безделица приглянулась.

Она повисла на волосах его, трясла, драла и молила:

– Отними подарок! Верни Знак! Меч отдай! Меня отдай!..

А Знак верни себе!

– Мне больно, матушка, – пожаловался Святослав.

– Не тереби волосы.

Да стоит ли серьга того, чтобы сына казнить? Отпусти меня!

– О, горе мне! Ты рок свой чародею отдал! Кто ты теперь? В чем твой путь? Мне б очи выколоть!..

Ты же теперь слепец беспутный и безродный!

Детина вдруг разгневался, оторвал мать от волос своих и ровно тряпицу бросил на землю.

– Довольно терзать меня! Я волен над роком своим! Поди прочь!

Княгиня зажала руками уста свои и замерла на земле, словно забитая соколом птица.

Ибо с уст ее чуть не слетело слово, которого только и ждала вездесущая Креслава! Мысль проклятия своего материнского рока уж билась в голове и доставала сердце…

Не отрывая ладоней от уст, она медленно встала и побрела к коню своему.

И то, что зрела окрест себя: леденило душу, и крик проклятия готов был сорваться и сотрясти пространство.

Огонь заворожил всю русь, наемники присмирели, даже Свенальд поднял завесу бровей, и потускневшие очи его, видавшие огня, тут возгорелись.

Лишь Святослав плясал возле огня, крича и ликуя, изрыгал огонь! И чудилось матери, огненный этот крик сжигает небо, и нет от него спасения.

И чтобы не крикнуть самой, княгиня встала на колени и забила свой рот землей…

Старый наемник возвратился от пепелищ Искоростеня в Киев, но не залег в своих хоромах, чтобы бражничать, как всегда бывало, да считать свое имение.

Миновав двор свой, он отправился к Почайне, где было торжище и стояли корабли из разных стран.

В разводьях соли на лице, в ржавых от дождей и пропыленных доспехах, с седой гривой нечесаных волос варяг этот более напоминал не витязя – изгоя.

Скрипя кольчугой и костями, Свенальд бродил среди заморских гостей и слушал разноязыкий говор, вглядывался в лица и тянул ноздрями чужестранный воздух, несомый с кораблей.

Слух его оставался нем, чужие слова были незнакомы и вызывали чувств не более, чем вороний гам.

Свой родной язык он не помнил, поскольку отроком еще был полонен вместе с отцом и продан в рабство на ромейские галеры.

А речь рабов была срамна, убога и неказиста, однако обладала силой портить природный язык, как ложка дегтя портит бочку меда.

Не минуло и трех лет, а длиннолицый раб успел забыть, кто он, чья кровь бежит по жилам и из каких земель произошел.

Если уж попал под жернова неволи, не будучи зрелым мужем, вряд ли что спасет душу – скорее перемелет ее, в прах изотрет, в муку, а рабская жизнь в единый час испечет не хлебный каравай, но пресную лепешку.

Кто рабства не изведал, тот может сказать: “Все можно превозмочь, была бы только вера”.

Кто же вкусил этого хлеба, кто мечен был каленым железом, до смерти получает печать невольника.

И потому Свенальд никогда не снимал железного шлема, абы не показывать лба своего, однако же всякий невольник – будь он греком, персом или иудеем – в один миг признавал в нем бывшего раба.

Ставший безродным, бессловесным и безымянным в неволе, он вдругорядь был захвачен в плен, на сей раз славянским народом русь.

И тут ровно еще раз родился, ибо не ведали рабства русские, и всякий человек, полоненный на войне, по прошествии срока становился вольным.

Единственное, что запомнил и сохранил Свенальд – это запах родины.

Ни рабство с восьми лет, ни вековая служба в русских землях не выветрили запаха земли, неведомой и судной.

В той стороне, где он на свет явился, витал сосновый дух, а вместе с ним пахло горючим камнем и овчарней.

Не помнил ни отца, ни мать, но не забыл монету золотую с головою князя.

И чей-то голос говорил ему:

– Се наш древний царь.

Позри, каков!

И потому в Почайне он нюхал корабли, да длинный его нос, забитый гарью и пеплом пожарищ, не мог учуять этих запахов, и грезилось, что всякий заморский гость прибыл с пепелища…

Ужель весь мир горит, как Русь?

Отчаявшись по запах найти корабль со своих неведомых берегов родных, Свенальд наугад поднялся по сходням на первый попавшийся.

– Эй, гость! Возьми меня с собой.

Золотом отплачу.

Позрев на витязя-изгоя, гость призвал толмача и спросил:

– Куда ты вознамерился пойти?

– Домой, – сказал старый бездомок.

– Желаю умереть на своей земле.

Нельзя же пуститься в Последний Путь с чужбины, нет хода.

Всю жизнь прожил между землей и небом.

Хочу, чтоб душа не маялась после кончины, нашла приют.

– Где ж твой дом? В какой стороне? Если по пути – возьму.

Свенальд нахмурился, сказал со вздохом:

– Не ведаю, купец.

Но мыслю – где-то есть.

– Как твое имя?

– Именем Свенальд.

До не от рода мое имя… Звали иначе, а как, теперь уж и не помню… Кто новое давал, должно, знал старое, да нет его в живых…

Заморский гость, шевеля устами, произносил его имя – мял языком, пробовал на зуб, как пробуют монету, и наконец спросил:

– Быть может, ты язык свой помнишь?

– Знал я один язык, кроме русского.

Да и того почти не помню.

Когда греб на ромейской галере, кормчий иногда кричал: “Гур, белай, хож!” Я понимал его… А на каком наречии говорил он – не знаю.

– Сними порты! – потребовал гость.

– И я скажу тебе, откуда ты.

– Зачем? – напрягся, ожидая насмешки, старый наемник.

– Сдается мне, ты иудей.

На таком наречии говорят рабы.

– Нет, я был Гой! – заверил Свенальд.

– И плоть мою не обрезали!

– Тогда ступай туда! – махнул рукой толмач.

– Там люди от варяг пришли.

Среди них есть имена, похожие на твое.

Старый наемник вдруг обрел призрачную надежду и поспешил на судно, пропахшее тяжелым духом человеческой плоти, мочи и солонины.

И закричал:

– Я именем Свенальд! Мне любо прибиться к родной земле!

Северный гость был немногословен, хотя по-русски говорил добро.

– В какой стране ты жил, витязь?

– Не ведаю, в какой….Смолой сосновой пахло, горючим камнем и овчарней.

– По берегам студеным везде так пахнет, – сказал гость.

– А знаешь ли своих богов? Коли ты из северной страны, знать, твой бог – Один.

– Не помню, гость, – загоревал Свенальд.

– В неволе будучи, я кланялся Христу и крест носил на вые, в Руси же мои боги – Перун да старый Род.

А иногда и солнцу поклонюсь… Но Одина не ведал.

А коли надобно, так и ему поклонюсь.

– Так кто ты есть? По облику – как будто варяг заморский, по речи – русский, но бога не знаешь ничьего.

Так кто ты, человече?

– Бездомок я! – признался старый наемник.

– А добро бы к смерти обрести покой на родной земле.

Устал служить, и воевать устал.

Смеются надо мной!

– Земли своей не ведаешь, а плыть собрался…

– Но можно поискать земли! – безнадежно предложил воевода.

– Есть золото.

Будет мало – еще принесу.

– Мне недосуг искать, – посетовал суровый мореход.

– Да и отыщешь ли, коли не знал родной страны?

– Постой же, гость! А ну-ка покажи монеты!

– Зачем? Не хочешь ли отнять?

– Да я бы дал своих… На тех монетах, кои ходили в стороне моей, есть голова царя!

– Таких полно везде! На всех цари! На то и злато!

– Я б своего признал!

Мореход кошель достал из-под рубахи, монету вынул:

– На, позри.

Да токмо не замай… Свенальд позрел, вернул со вздохом:

– Се царь не мой…

– Ну так иди, ищи.

Авось найдешь.

– Продай мне свой корабль, – вдруг попросил Свенальд.

– Я щедро заплачу, хоть серебром, хоть златом, хоть драгоценным камнем.

Сего добра скопил довольно…

– Ты старый витязь, – укорил гость.

– Продавши свой меч, кто бы ты стал? Я старый мореход, корабль мне свят.

И лишь товар продажен.

Купи товар! Сукна добротного или вот кожи.

А есть и камень, суть янтарь…

Седые брови утаили очи Свенальда.

– Где же мне искать свою землю? Где взять корабль?

– Тебе же свычней мечом искать земли.

Зачем корабль?

В тяжкой кручине умолк Свенальд, и угасла его мимолетная радость.

Тем часом на корабле северного гостя вздулись ветрила и ударило медное било – миг отплытия настал.

И лишь тогда спохватился старый наемник, стряхнул каменную пыль с лица и подал мореходу кожаный мешок с золотом.

– Как его имя? Один?..

Ему никогда не воздавал треб.

Так возьми вот и воздай.

Коль он мой бог – знать, он то помнит обо мне.

Пусть призовет Меня, когда пробьет последний час, и пусть дозволит хоть одним оком позреть на отчий край.

Всю жизнь ратился я за злато, а ныне любо мне уразуметь, достойно постоять мечом за землю отчую? Достойно ли за нее смерть принять? И стоит ли злата? А может, выше? Может, нет цены?

– Мне жаль тебя, изгой, – промолвил гость.

– А Одину воздам, ступай же с миром.

Свенальд сошел на берег, и в тот же час корабль отвалил с попутным ветром.

И скоро угас за далью, как угасает день, потом и вовсе растворился.

Наемник старый, проводив судно, до темна еще бродил вдоль Боричева взвоза, но более уже не нюхал кораблей, не слушал чужих наречий.

Его рок безродности был тяжелым, как палица, и так же разил до смерти.

Не переломить лук стрелой, плетью обуха не перебить, а из дорожной пыли не испечь хлебов – все будет камень…

Уж в сумерках Свенальд поднялся в город, с оглядкой постучался в ворота своего двора.

Отворила ему старуха-служанка, поклонилась.

– Ах, батюшко Свенальд! Дружина твоя к полудню возвратилась, а тебя нет и нет…

– Притомился я?

– Чай, баню истопить?

– Я после брани не моюсь! – отчего-то разозлился Свенальд.

– След бы запомнить…

– Почто же, батюшко? – смутилась старуха.

– Хоть пыль бы смыл, да пот… Да кровь-то – эвон!

– Поди прочь, старая дура! – прикрикнул он.

– Полсотни лет учу тебя, учу – все проку нет!

– Ой, батюшко! Забылась я…

– Забылась… – проворчал.

– Да постарела ты! Ума уже не стало!

Кровь супостата была не грязь, а суть спасительная сила.

Брызгая и плескаясь на доспехи и одежды в тесной битве, горячая, насыщенная жизнью, она впитывалась и врастала в тело, давая жизнь и силу.

Чем более проливалось ее на витязя – тем дольше жизнь продлялась, и потому Свенальд так долго жил на свете.

Только в Руси вот уже сотню лет, а пришел сюда с Руриком уже матерым.

Он достал монету, позрел на голову царя чужого и подал служанке, сдобрился – привык к безмудрой девке: по летам-то она младше вдвое…

– Покличь мне слепого купца.

Скажи, я пришел.

Довольная подарком, старуха зашептала:

– Сдается, не слепой он! На торжище позрела…

– Зови, старуха! – прикрикнул Свенальд.

– Мне недосуг слушать твои речи.

– В сей миг! – она засуетилась.

– Испей покуда кваску, али пива – все поспело…

– Допрежь коня поставлю в стойло.

Поэтому купца пришли в конюшню.

Служанка убежала, а он своей рукою расседлал коня и железной щеткой стал чистить шерсть.

Белый конь был в крови и соли, все это высохло, спеклось – корою взялся конь, как древо.

Однако под железом и кровь, и соль – все обратилось в пыль и облетело наземь.

Се было худо, если человечья кровь врастала в лошадь.

Не силу конскую давала, а человечий разум, и тогда верный боевой товарищ взвивался на дыбы, стонал, хрипел и плакал, не желая нести витязя в самую гущу битвы, а бывало, и с ума сходил…

Волосяной щеткой он выгладил и выласкал коня от губ до хвоста, от холки до копыт.

И когда шерсть стала мягче шелка, он костяным гребнем расчесал буйную гриву, распутал челку и принялся вытряхивать и рвать из недр хвоста репьи, собранные с разных земель.

В тот час на Свенальдов двор тенью проскочил слепой купец.

Белками двигая, он вытянул руки.

– Ты где, Свенальд?

– Поди сюда… слепой.

Тот приблизился на голос, взмахнул седой бородой – будто поклонился, но не согнул спины.

– Имеешь что-то сказать мне, храбрый витязь?

Свенальд раздирал хвост – сколько же репья по русским землям! Каким путем ни поезжай – везде пристанет и незаметно врастет в плоть, как кровь супостата, но не долголетье принесет, а суть насмешку, коль спутает, что конский хвост, что человеческий разум…

– След получить с тебя, купец.

– А справил службу? – ласково спросил слепой.

– За княжью голову ты получил сполна.

Но кто мне докажет, что князь Мал женился на княгине Ольге? Ведь уговор был – сочтемся после свадьбы.

– Свадьбе не бывать, – выпутывая репейник, пробурчал Свенальд.

– Но желая сотворить ее, я понес урон.

– Мы платим по Итогу, – тихо засмеялся слепой.

– А ты не выдал замуж красну девицу…

Репейник прошлых лет так набился в хвост, что уже не расчесать.

Похоже, судьба этому коню со спутанным хвостом уйти в могилу.

– Я вел счет урону, – не слушая слепого, сказал старый наемник.

– Сын Лют по хитрости княгини отправлен неведомо куда и, верно, сгинул.

А с ним было дружины пять сот.

За Люта – меру злата.

За дружину на весь меч.

– Но уговор был!

Свенальд оставил хвост и жесткой рукой схватил бороду купца: мягкая борода, расчесана, ухожена, без сора и репьев.

– Урон понес, когда служил тебе! Плати! Принес ли злато? – он приподнял купца, оторвал от земли.

– Что, слепошарый? По тяжести твоей, должно, принес… По уговору за урон воздашь!

– Пойдем в мою лавчонку, – заворковал слепой.

– Там и воздам.

С собой мало злата, один кошель…

– Нет, долгогривый пес! Здесь нанимал меня – здесь и желаю получить.

– Так отпусти! Я заплачу сполна, хоть условились мы по итогу…

– Плати в сей же миг!

Трясущейся рукой слепой достал из-под плаща кошель тяжелый и меру – кубок для игры в кости.

И зазвенело злато! Однако же Свенальд сорвал с головы шлем – то был единственный случай, когда он обнажил голову и лоб с клеймом.

– Вот моя мера! Ты ее знаешь!

– Ей-ей, разоришь меня! – заохал слепой, в шлем всыпая золото.

– Разве это шлем? Это же пивной котел! Ума не приложу, зачем наемному витязю иметь такую великую голову, как у Сократа? И малой достаточно, чтобы махать мечом…

– Теперь отвесь за Лютову дружину, – невзирая на ропот гостя, сказал Свенальд и соорудил безмен: подвесил на плетке дротик, к наконечнику привязал меч, к тупому концу – пустой кошель.

Слепой достал еще кошель, поболе первого, насыпал золота, не обронив ни одной монеты, но меч перетянул.

– Сыпь еще!

– Мой безмен показал меру! – заспорил гость.

– Мне давно известно, сколько весит твой меч.

Я трижды взвешивал!

– А ты позри на мой! Он показывает – мало.

Слепой ощупал дротик и меч тряся щеками, отвязал кошель от пояса, добавил с неохотой.

Свенальд собрал все золото в один мешок и бросил его в ясли со свежей травой для коня.

– По твоей милости я дани лишился.

Теперь взыщу с тебя за дань.

Урон есть урон! По договору плати вес двух мечей!

– О, проклятый варвар! – вскричал слепой, однако под плащом нашел еще два кошеля.

– Отдаю тебе, что имею за труды свои! Тут все, что есть.

Вес одного меча.

– А мне потребно два веса! – невозмутимо проговорил Свенальд.

– Сын Лют с дружиной тоже от древлян кормился.

Сжелтели белки купца, однако он отмерил золото и стал взвешивать, заворчал со слезами в голосе:

– В прошлый раз твой меч был легче…

– Он кровью напитался, – пробурчал воевода, упрятывая золото.

– Теперь я получил сполна.

Ступай же прочь.

И более не являйся.

И взявши гребень, принялся старательно расчесывать хвост.

Слепой же не уходил, вращая белками, выказывая недовольство, вдруг погрозил пальцем:

– За разбой тебя бог накажет! Все отнял у бедного несчастного купца!

– Нет надо мною бога, – вздохнул Свенальд, – А злата у тебя еще довольно.

На самом деле твоя утлая плоть весит вдвое легче, а ты еще тяжелый… Не искушай меня, ступай, покуда не отнял.

Ведь я хоть и варвар, да безбожный…

– Придет и твой час! – пообещал слепой.

– За все тебе воздается.

Твой бог Один спросит за грехи.

Он все видит, хоть ты и не признаешь своего господа.

Придет твой судный день.

Свенальд вдруг оставил гребень и подался к слепому:

– Мой бог – Один? Ты знаешь это?..

Я слышал его имя сегодня.

Посмотри мне в лицо.

Может, скажешь, откуда я? В какой стороне земля моих отцов?

– Я слепой!

– Довольно лгать-то мне! – старый наемник встряхнул купца – зазвенело золото.

– Отвечай! Где моя сторона? Где род мой, племя?

– Твой род разбойники! – дерзко ответил слепой.

– Племя лихоборов.

Не зря же мечен лоб!

Свенальд потерял интерес и выпустил купца, опустившись возле конских ног.

Кручина смирила ярость, и вновь пригрезился ему дух родины – смолой пахнуло и овчарней…

Меж тем слепой, сменив недовольство на угодливость, заговорил иначе: .

– Досточтимый витязь! Славный воевода! Не имеешь ли ты желания послужить еще? Отплачу, как захочешь.

– Не желаю, – пробурчал он.

– Хочу князю своему служить и более никому.

– Но прежде служил мне! – засмеялся слепой.

– Помысли, что выгоднее: за службу данью получать, как в Руси, или от меня чистейшим златом? Хлопот всего – отмерить, взвесить.

А потом утаить надежно…

Свенальд и бровью не повел, круша репьи.

– Из всех князей, кому я присягал мечом, этот малолетний тронул мое сердце, – признался он.

– Не словом и не златом покорил, а дерзостью своей.

Кто бы из прошлых князей посмел оскорбить меня? Кто бы решился посмеяться над старым витязем? Святослав лихо потешился, и мне по нраву его буйный дух! Поэтому хочу ему служить.

Коли нет у меня ни родины, ни бога…

– Служи, служи ему, – согласился слепой.

– Потакай во всем.

Что ни замыслит он – ты не противься, исполняй достойно.

Тем и мне послужишь.

Не тяжела будет служба?

Занятие оставив, Свенальд потряс головой:

– Не уразумел… За потакание заплатишь златом?

– Более получишь, чем в этот раз.

– Чудно, – задумался он.

– Мне мыслилось, ратный труд дороже – Слепой осмелел, приблизившись к воеводе, хрупкой рукой ударил его в грудь.

– Так-таки ты согласен?

Старый наемник протяжно вздохнул.

– Не свычно мне – потакать… Уволь, не стану.

Не пристало мне злато даром получать.

Всю жизнь за него служил, а ныне мыслю – за веру послужу.

Этот ярый детина достоин моей веры! Княгине не любы замыслы его – мне в самый раз.

– Что слышу я? – изумился слепой, и в белых очах его возникли зеницы.

– Чтоб пришлый на Русь и вечный наемник за веру служил? Ей-ей, лукавишь! Или выжил из ума!

– А тебе не позволю смеяться надо мной! – рука Свенальда потянулась к горлу – гость отпрянул.

– Не всем можно тешиться над воеводой!

– Но если я не златом заплачу? – вдруг предложил покорный купец.

– Мзда в этом мире имеет много сутей…

– Чем же еще, слепец? – старый наемник отшвырнул гостя.

– Ведь ты мешок с златом – вот твоя суть.

Хоть и скряга, но готов и Русь прикупить, коль ею станут торговать.

– О, беден я! – взмолился слепой, вставая с земли.

– Дохода мало, урон терплю.

Если бы ты посмотрел, что ем и пью!

– Не властью ли ты вознамерился платить? – Свенальд заперхал горлом, что означало смех.

– Такую мзду не принимаю.

Кто рабства вкусил, тот лишь мечом способен править.

– Ты ведь жаждал знать, откуда родом? Где твоя сторона, отчая земля?

Свенальд вскинул брови – на мир смотрели голубые глаза!

Пахнуло смолой сосновой и горячим камнем…

– Жажду знать…

– Укажу тебе, за это и послужишь.

Ну, по рукам?

Свенальд схватил его руку, как прежде не хватал и злато.

– Послужу! Но коли обманешь… Коли поскупишься… Меча марать на стану – руками разорву тебя!

– Уймись, варяже! – обрадовался слепой.

– Да, я скуп, но ведь плачу.

Служи, Свенальд.

И получишь свою плату – умрешь на отчине своей.

– Дай задаток! – однако же потребовал старый наемник.

– Так надежнее будет.

– Но чем ты желаешь получить?

– Отыщи мне сына, живым или мертвым.

Ты всесведущ, не велик труд тебе будет.

Что мне отчина, коли вернусь без Люта…

– Сыщу, – пообещал слепой.

– Не минет и полгода.

– Нет, купец, считай, не сторговались…

– Когда же тебе надобно сыскать?

– А хоть в сей же час! Ждать могу лишь день-другой.

– Сейчас могу поведать тебе немного, – слепой помедлил, – Довольно ли будет вести, где твой сын и жив ли?

– Пока довольно…

– Жив Лют, – сообщил гость.

– Ив этот час плывет на корабле по студеному морю.

Его княгиня услала за сокровищами на остров Ар.

– Добро, – после долгого молчания выдавил старый наемник.

– Но все равно ты отыщи его и приведи ко мне.

Они ударили по рукам, после чего слепой так же незаметно удалился с воеводского двора.

Свенальд же напоил коня, задал ему ржи и, дождавшись тьмы, злато перенес в хоромы, а там ковер персидский на пол бросил, ссыпал свою мзду и, запершись в покоях, стал священнодействовать.

Служанка ведала его обычай и не мешала, ходя на цыпочках.

Так ночь прошла, весь день, и только к сумеркам наемник старый вышел из покоев, поел, вкусил вина и в позе горестной остался до темна.

И лишь с приходом новой ночи пошел во двор, чтоб спрятать злато.

Сыновью долю – треть – оставил в кошеле, иная треть полагалась дружине, а третья треть – сокровище Свенальда – обречена была уйти в тайник, суть в землю.

Весь существующий мир делился не на страны, роды и племена, не на вельмож и слуг, и более того, не на Добрых и злых людей.

Все это было вымыслом досужим! Мир расчленялся всего лишь на две половины: одна таила клады, другая искала их.

И в этом стремлении человеческого племени была сокрыта вся страсть, жизненная сила и неиссякаемая мощь существования мира.

Поэтому старый наемник не золото в землю зарывал, не состояние прятал, а чародействовал, подобно искусному волхву.

Покуда золото в кошеле или в руках – оно всего лишь сор, пыль, пух невесомый: чуть дунет ветерок – и разлетится в прах.

Но если заложено в засмоленный горшок, в медный кубок или иной подходящий сосуд и в земные недра опущено под покровом ночи – оно переставало быть золотом и становилось сокровищем

Свенальд священнодействовал.

Шаг за шагом ой обозрел весь двор и выбрал место – в глухом углу среди крапивы в землю врос тяжкий камень.

Замшелый, осклизло – неподъемный, он внушал покой и вечность: он мог бы охранять не только сокровище, но, пожалуй, и прах.

Старый наемник был сведущ, как следует зарывать клады.

Обождав полуночного часа, он всыпал золото в медную братину и, засмолив ее, покрыл берестой, затем обернул куском конской кожи, еще раз засмолил и обвязал пеньковой веревкой, вплетая в нее былинки буковицы – травы, что оберегает клады от ясновидящих кладоискателей.

Затем, таясь и озираясь, расшевелил заступом землю под камнем, а вместилище отрывал уже руками, чтобы не обиделась Мать – сыра – земля и не исторгла сокровища.

Глубоко выкопал, на длину десницы вдоль каменного бока, и было уж вознамерился, подстелив холстинку, вложить в яму братину, но вдруг пальцы его нащупали горшок – зев засмоленный! И будто опалило руку – ужели чей-то клад? Отрыв горшок, он вынул его из ямы и заперхал горлом – засмеялся: весу было в меч или даже поболее – это ли не удача? В сей же час он поспешил в хоромы и там затеплил свечу, чтобы позреть на клад…

И тут признал горшок, содержимое его – серебро и золото – тоже было знакомым… Чуть не прослезился – как он долго живет на свете! Ведь этот клад был положен в лето, когда светлейшие князья Трувор и Синеус отплыли в Последний путь.

Сколько минуло времени? Без малого сто лет! Все, жившие тогда, давно примерли, и сам он обветшал, но золото и серебро – вот оно – светится живой слезой и горит неугасимым огнем.

Что память человеческая? Подуло ветром – и уж нет ее.

Сокровища же и в веках живы, поскольку золото это хранит в себе его молодость и суть бывшей когда-то службы – суть сокровенной тайны…

И новым кляпом заклепав горшок, старый наемник опустил на место клад, присыпал для верности сверху травой буквицей – старая истлела, вложил медвежий клык в яму, чтобы держал на месте клад, чтобы горшок ни в землю бы не провалился, ни исторгся бы из нее.

Свенальд на этом месте посеял крапиву, ибо возврат-трава крапива не только стерегла клады, а и возвращала их, когда наступал час.

Инно случается, такой крепкий оберег поставишь на сокровищах, что земля не отдает их даже хозяину.

Покончив с этим делом, Свенальд вновь пошел по двору, чтобы найти место для нового клада: ведь только глупец прячет в одно место несколько сокровищ.

Ходил он долго – уж рассвет забрезжил, затем и солнце встало, однако Свенальдов двор – золотая нива! – была засеяна так густо и обильно, что не приткнуть более другого семени.

Куда ни ступишь, куда ни бросишь взор – там кубок врыт, там – кубышка, а братине нет места в земле.

Истомленный этим трудом, уже при свете дня, Свенальд разрыл навозную кучу подле конюшни, презрев обряд, бросил клад в яму и забросал дерьмом.

Добро, что не за золото нанялся служить слепому купцу, а то уж для сокровищ нет сокровенных мест…