перейти на главную

Globus in Net | Книги по интересам

Аз Бога Ведаю

Заказать книгу почтой

Партнеры:

витамины


БАД NSP


Натуральная косметика:







Заработать

Создание собственного сайта для заработка

  • как создать сайт
  • раскрутка сайта
  • заработать в интернет




sp:

m:




Акадения управления

Лекции генерала Петрова

Цикл лекций по Общей Теории Управления




set:

5

Под куполом Чертогов Рода младенец провозгласил свое явление на свет, и весь мир был извещен его криком: родился светоносный князь.

Голос его, словно ветер буйный, наполнил паруса ладьи и, взметнув ее по космам света, понес по небесам, по Млечному Пути и в единый миг примчал в покой терема на киевских горах.

Путь сей стремительный дух захватил, насколько скор был: повитухи – Рожаницы вязали пуповину под светом Храма, а резали ее уже в светлице покоев княжьих.

Пеленою, сотканной в Чертогах, они повили чадо и приложили к материнской перси.

– Вскорми и воспитай младенца, – сказали Рожаницы.

– Мы волю брата Рода исполнили, теперь настал твой час выступить в материнский путь.

А нам пора назад.

И прямо из светлицы, шагая по лучам солнца, ушли они Млечным Путем туда, откуда приходили.

А крик младенца всполошил весь терем, пробудил Киев, всю Русь на ноги поставил, ибо заря восстала над землей до срока, среди ночи.

Взметнулось солнце в северной стороне и долго стояло над окоемом, дивя и чаруя народ.

На чудо – младенческий голос в теремных покоях – сбежались повитухи, мамки, няньки со всего Киева, бояре думные, купцы, холопы и весь дворовый люд.

Княгиня же, спустившись в гридницу с младенцем, явила очам народа их князя.

Приникнув к материнской перси, он будто не молоко вкушал, а свет пил, ибо сам светился и взором осмысленным глядел на множество людей.

И челядь княжеская, и бояре, посмотрев на княгиню, изумлены были: преображенная жена, обликом Рожаница, сияла, словно восставшая в Полунощи заря.

Вчера еще была в летах, а ныне – молода и лепа, глаз не отвести.

И на руках – дитя! Светлейший князь!

– Эко чудо!

Никто ни на мгновение не усомнился, взирая на княгиню с младенцем, что тут подвох какой или подмена, поскольку все помнили ее молодой и в тот же час признали.

Опомнившись, люди низко кланялись и, радость не тая, бежали из терема, чтобы благую весть развеять по земле.

И вот молва, будто волна морская, вдруг окатила Русь и донеслась во все ее концы.

Скоро ко двору пришли князья удельные, волхвы и, дабы утвердить правду и соблюсти русский закон и обычай, младенца-князя лицезрели и провозгласили слово:

– Сей младенец есть муж и есть светлейший князь милостью Владыки Рода!

В мочке уха князя была серьга – знак Рода, сверкающая свастика, подобная той, что вращалась над куполом Чертогов.

Три камня – сути рубины: се символ божьей крови…

Волхвы и чародеи в тот же час увили колыбель буквицей, окурили двери и окна дымом – от сглаза и изрока.

Да заспешили к капищам, чтобы воздать жертвы богу Роду.

Бояре же и удельные князья созывали жен, чтобы избрать достойных нянек светлейшему дитяти.

Княгиня с младенцем на короткий миг одна осталась…

Тут и явилась к ней Креслава и, поклонившись князю, стала просить:

– Дозволь мне нянькой быть младенцу! Уберегу его и от лихих людей, и от дурного глаза, от хвори и беды, и чтобы ветер не унес.

Взлелею князя, как яблоня свой плод, как медведица пестует медвежонка, вскормлю из клюва в клюв, как птица! Не помни зла и лиха, доверь мне чадо!

Заслонила княгиня младенца, сама, как медведица, взъярилась:

– Не смей приблизиться к дитяти! Ступай прочь! Я родила наследника престола! А ты – пуста! Пуста, как бубен!

Овцой покорной стояла пред ней Креслава.

Отликовала! Отлюбила! Отласкала! Вернется князь Игорь из похода – не вспомнит о наложнице, когда позрит на сына и на мать – преображенную, прекрасную княгиню.

И велит прогнать подлую соперницу!

Но ежели не прогонит? Оставит в тереме, в покоях?..

И тут в княгине взыграла месть лютая.

Мысля, что на радостях Игорь простит ей смерть Креславы, дитя не оставляя, княгиня взяла меч, что был кормилом ладьи, и рассекла бы наложницу, как змею в степи, но сильная десница ослабела! Иль меч сей – священный дар волхва Валдая – был откован для князя светоносного, для крепкой десницы мужа и был неподъемен для руки жены?

Иль не поднять булата, имея младенца у груди?..

– Прочь с моего двора! – в отчаянии закричала княгиня.

– Чтобы духу твоего в тереме не слыхала!

Креслава же и бровью не повела.

Только виноватые очи опустила.

– Ушла бы я… Только ты, княгиня, мне не госпожа.

А господин мне – Великий князь.

Если он пожелает и молвит слово – в сей же час покину и терем, и двор.

И мир покину сей.

Не обессудь, соперница, мне след князя дождаться… Уйми гнев свой, послушай меня.

Негоже нам сейчас ратиться из-за лады.

Не по своей воле мы поделили с тобой и кров, и мужа.

Тебя избрал Вещий Олег и в жены отдал князю – меня сам князь избрал… Мы с тобой рок поделили.

Так не противься року и теперь поделись со мной радостью.

Ты мать светлейшему князю-младенцу; дозволь же мне всего лишь нянькой ему быть.

И мне довольно.

Поняла княгиня, что ни гневом, ни мечом не прогнать Креславу, не избавиться от нее до приезда Игоря с войны.

– Ступай, – сказала она.

– Пусть рассудит наш муж и господин.

Как пожелает он, так и будет.

Креслава удалилась.

Тут же набежали стольники, кравчие, поварихи, захлопотали возле княгини с младенцем, яства понесли.

А у княгини в сердце тревога затаилась, будто сверчок.

Ни пить, ни есть, ни быть, ни жить! То чудится, наложница в окно смотрит, теша мысль выкрасть .младенца, то кажется, открыла потайную дверь, что ведет в мужскую половину терема, и глядит из проема, и мечет завистливые взгляды.

И тогда призвала она Свенальда.

Старый наемник изрядно уже послужил русским князьям.

Много чего видывал, многих властителей пережил, и потому на зов княгини стремглав не помчался.

Как захотел, так и явился, и в покоях перед княгиней даже треуха не снял.

– Зачем звала, княгиня? – голос воеводы был медлительным и тягучим, как старая усыхающая смола,

– Слыхал ли, что я родила наследника престола? – спросила она.

– Была весть, – безразлично вымолвил Свенальд.

– Ты слыл всегда верным воеводой.

Так сослужи мне службу, как всем князьям служил.

Надобно защитить моего младенца, ибо он в будущем – Великий князь.

Старый наемник и оком не повел – то ли слушал, то ли спал, не опуская век.

На длинном, иссеченном шрамами и временем лице его не было никаких чувств.

– Есть в тереме наложница Великого князя, Креслава, – зашептала княгиня.

– Она замыслила похитить моего младенца! Отыщи ее и тайно умертви.

А тело спрячь, чтобы никто его не отыскал.

В тереме же повсюду поставь свой караул.

Свенальд молчал, лишь взор его холодный на миг вроде бы ожил, но тут же и угас.

– За службы я воздам, – пообещала княгиня.

– Как пожелаешь, имением или златом…

– Я старый ратник, княгиня, – полилась тягуче его речь-смола, – Мне след довлеть мечом и Русь оберегать, покуда Великий князь в походе.

А умерщвлять его наложниц я не горазд.

Найди кого еще…

Не кланяясь и не прощаясь, он повернулся и стучащей походкой вышел из покоев.

Княгиня крикнула во след:

– Ужо вот поведаю князю, как ты наследнику служил! Поставь хоть стражу!

– Сына пришлю, – буркнул воевода.

И скоро в терем вторгся Лют Свенальдович со своей братией: рать его была набрана из иноземцев с северных морей да скандинавских гор.

Наемники сей же час осадили терем, крикливая речь и брань наполнила палаты; тут пили мед, играли в кости и похвалялись силой.

Боясь разгневать стражу, все домочадцы присмирели.

И сама княгиня, позрев на караул, примолкла, заперлась в своих покоях и вместе с няньками всю ночь глаз не сомкнула – скорее бы вернулся князь!

После восхода солнца, в полудреме, пригрезился ей Вещий князь Олег.

Склонился он над колыбелью и стал играть на рожке.

Да так славно, что сама княгиня заслушалась.

Но тут младенец толкнул ее в грудь и сказал :

– Матушка, скорее спроси у Вещего Гоя, как мое имя!

– Дедушка Даждьбог тебе уже дал имя – Святослав, – промолвил Вещий князь.

– Прославляй Свет, от коего рожден.

И нет на земле у тебя иных дел.

Младенец – а уж будто не младенец, дитя трех лет, рожок к устам своим приставил, да не напев сыграл, а будто витязь протрубил победу на бранном поле.

Сей трубный глас вмиг согнал мимолетный сон княгини.

Она встряхнулась, бросилась к колыбели: в ней спокойно почивал светлейший князь Святослав, а в изголовье его лежал рожок.

Сон был в руку!

За окном же и в самом деле протрубил боевой рог, послышался стук копыт и ржанье множества коней.

Киев всколыхнулся от этих звуков! Не печенеги ли?!.

Княгиня, защищая младенца, схватила меч – дар Валдая, и показался он легоньким, словно перышко, заиграл в руке.

Распахнула она дверь – вся стража спит там и сям, Лют Свенальдович с нею…

– Да время ли спать?! – трубою протрубила княгиня.

– Эй, стража! Слышу стук копыт и скрип колес! Кто к Киеву идет?!

Покуда сломленная сном стража продирала очи, прибежал верный боярин Претич, на лике его – радость и веселье.

– Ликуй, княгиня! Великий князь вступает в стольный град!

В тот же миг забыла она и о сне своем, и о рожке в колыбели – откуда взялся? Кто принес? С младенцем на руках, обступленная стражей, дворней, княгиня изготовилась встречать.

Ворота уж распахнуты настежь, от красного крыльца и до коновязи парчовая дорога выстлана – пожалуй, господин!

Великий князь в окружении бояр и воевод подъехал к терему, спешился и тут потерял властный вид и холодный разум.

Устремился было ко княгине, да оцепенел, рукой заслонился.

– Молва донесла – ты родила наследника… Но отчего мне очи режет свет на твоих руках? Будто не сын, а солнце!

– Се сын твой – светоносный князь! – сказала княгиня и подняла младенца.

– Прими его! Твои длани сейчас – престол ему!

Великий князь принял сына, приподняв пелену, и лицезрел.

Ослепленный и радостный, умылся он слезами.

– Мой сын! – показал дружине наследника.

– Позри же, братия! И поклонись ему!

Дружина поклонилась.

А князь меж тем вдруг рассмотрел лик княгини и, очарованный, воскликнул:

– Что я вижу? Где прежний облик твой? Ты вновь такая же, как сорок лет назад! Где твои лета?

– А ветром унесло! – рассмеялась прекрасная княгиня.

– Вноси же сына в гридницу! Сажай с собою на престол!

Великий князь с княгиней и сыном вошли в престольные палаты и вдруг увидели – черный ворон сидит на престоле! Заорал он мерзким криком, забил крыльями, и тут же младенец проснулся и не заплакал, а издал звучный глас, напоминающий соколиный.

Опрокинулся ворон с престола, забился на полу, однако оправился и заревел зверем, защелкал клювом.

Князь-младенец шевельнулся, разорвал пеленку и обнажил десницу! Скверная птица забилась в страхе по гриднице, ударилась в окно и умчалась прочь, только слюда осыпалась.

Князь Игорь не изведал, что это знак, и давай бранить холопьев: мол, пока я был в походе, престол мой вороны обсидели и обмарали пометом.

Вот вы как князя ждали! Вот как блюли престол! Вот я вам!

– Напрасна твоя ярость, – остановила его княгиня.

– Не виноваты холопы.

Это не ворон в гридню прилетал – Тьма грозит твоему престолу и беснуется.

Знамение было и знак – не оставлять престола.

Послушай мой совет: не ищи теперь ратной славы и чести не ищи в битвах с царями.

Стереги Русь – этого довольно будет.

Князь послушал и еще раз подивился:

– Не только обликом, но и разумом ты преобразилась! Была глупа, сварлива и несносна.

Я все считал, что Вещий князь надо мною посмеялся, когда тебя привел… А ныне что творится?!..

Послушаю тебя и последую совету.

И так скажу: отныне честь моя и слава – это ты, прекрасная жена! И сын, рожденный тобой! Что мне теперь биться с царями и власти искать в чужих землях, когда ничего нет лучше, чем очи твои? Да это сами цари придут и поклонятся мне, прознав о чудесной красоте твоей и о сыне светоносном! Не Русь мне следует стеречь, а тебя, моя царица, да сына – наследника престола!

Послушав речи княжьи, слова, сердце балующие, просияла княгиня: сбылось, свершилось чудо! Не позреть теперь Креславе ладу!..

Однако воистину была мудра и о своем желании смерти наложницы не сказала.

Затем был пир – трещали столы, рекой меды текли и заморские вина, гусляры играли, сменяя друг друга, пели славу Великому князю да преображенной княгине.

И сыну их светоносному! На утро вдохновленный князь учинил медвежью потеху – сам вышел с рогатиной супротив зверя и одолел косматого! Когда шкуру сняли, бросил ее князь к ногам княгини.

– Не славы ради, а во имя тебя! И словно сам помолодел – развернулись плечи, выгладилось лицо и тоска бесчадия истаяла в глазах.

– Князь мой, князюшка, – ласкалась княгиня к младенцу, проявляя сдержанность на людях.

– Вернул ты мне молодость и славу! Любовь лады вернул.

Каждое утро на заре весь Киев – даждьбожьи внуки, вставали в круг и колобродили, и карагоды воспевали, потом росою умывались и возносили хвалу Владыке Роду – радели, вспомнив старого бога, к Ра мольники-словене! Княгиня же редко была среди народа, более оставалась в своих покоях и, запершись, качала колыбель.

Да не песни пела – творила наговор:

– Ветреница-хворь, лихорадка болотная, червь брюшной! Возьмите Креславу! Язвите лик и тело, дух вселите душной, а в очи – бельма! Чтобы князя ей не зреть, слова бы его не слышать.

Чтоб ей не быть не жить!

От слов материнских младенец Святослав вдруг истошно закричал, закатился и мертвенная синь уста подернула.

Всполошилась княгиня, кликнула нянек, сама же трясла дитя, в лицо дышала, дула.

Знающие няньки отняли младенца от матери, водой окропили, полотенцем утерли – задышал княжич, унялся неистовый крик.

– Изрок это, матушка! – страшась, заговорили няньки.

– Кто-то в покоях был.

Слово черное над чадом произнес!

– Одна я была в покоях, – заверила княгиня.

– И никуда не отходила.

– Знать, ты и изрочила дитя! – засторожились няньки.

– Не след возле колыбели земную скверну держать ни в уме, ни в сердце.

И худого слова не смей произнести, когда грудь младенцу даешь или на руки его берешь.

Верно, о сопернице думала, о Креславе?

– Не смейте поучать меня! – урезонила их княгиня.

– И рассуждать о моих думах.

Вас приставили к младенцу, а не ко мне!

– Так-то оно так, – не согласились няньки.

– Да мы ведь боярами приставлены, асами жены боярские.

Перед мужьями ответ держим за дитя.

Ты нам не указ, а всего лишь мать-кормилица.

– Ах, хрычевки вы старые! – возмутилась княгиня.

– Младенец княжий – не боярский! Кто родил его? Вы, тучезадые, или я?

– Ты, матушка ему плоть дала! – воспротивились боярыни.

– А Даждьбог дал светлейшего князя Руси.

Пред ним же мы все равны, все внуки.

Княгиня затопала ногами, прогнала строптивых нянек, а сама прильнула к Святославу и молить его стала:

– Прости меня, княже! Не мыслила я беду накликать и рок твой изрочить.

Не разумна я в материнстве, но воспитаю тебя сама! Никому не дам! А несмысленность свою одолею! Вскормлю тебя, наставлю на Путь.

Всю жизнь тебя ждала, мой свет лазоревый! Ждала, когда бояре отчаялись, когда отец твой изверился и взял себе наложницу Креславу… Я одна ждала, и потому ты – суть моя награда.

Ты возвратил мне честь, ты путь мой осветил! Ты плоть и кровь моя, ты мой! Ты – мой!

И, как зверица дикая, обвила младенца руками и вместе с ним заснула.

На заре же сквозь потайную дверь вошел к ней лада-князь.

Встал перед колыбелью и умилился:

– Во сне мне грезилось – ты с младенцем, с наследником моим! Теперь вижу наяву!..

Опустился князь на колени и стал ласкать княгиню.

И ей захотелось приласкаться к нему – к устам притронуться, волосы расчесать перстами, как в далекой юности, прилечь к нему на грудь, да привиделась Креслава! Стоит между ними, будто стена! А тут еще вспомнила княгиня горькие минуты, когда по-воровски, сквозь щелку, смотрела она любовные утехи Игоря с Креславой! И отвернулась душа от лады, обида и месть заслонили радость.

– К наложнице ступай! – холодно проронила она.

– У меня младенец на руках.

Ах, если бы князь сам изгнал Креславу! ан нет, и не подумал, пальцем не шевельнул, хотя уже столько дней прошло после возвращения из похода.

– Отдай младенца нянькам, – зашептал Игорь.

– Где они? Почему не видно?

Они зловредны и строптивы, – сказала княгиня.

– Я прогнала их.

И ты ступай.

Мне дитя след стеречь.

Креслава же свободна.

Медвежьей потехой утешился – поди и плоть утешь.

– Мне не мила Креслава! – признался князь.

– Позрел на тебя – затрепетало сердце! На сына позрел – засияла душа.

Ничего не желаю более! И наложницу я исторг из ума и сердца!

Княгиня только усмехнулась:

А из терема исторг ли?..

Речи говоришь прелестные, но помысли сам: честь ли мне, что держишь возле себя наложницу? Когда я прекрасна и чародейна? Или Креслава зачала?

Нет, свет моих очей! Она пуста! И что же не прогонишь?

Князь было вдохновился, метнулся к двери, да погрузнел и опечалился.

Он волен был исторгнуть Креславу из ума и серда.

Но прогнать со двора сейчас запрещал обычай.

Если бы наложница оставалась бездетной девять лет, тогда и прогнать можно.

Княгиня сорок прожила, будучи бесплодной, а Креслава всего пятый год, к тому же будь она простого рода, посудили бы бояре, порядили и забыли скоро.

Наложница была дочерью князя северян, и, отдавая в Киев, отец ее надежды тешил – сродниться с Рюриковичами, приблизиться к престолу.

Вернется Креслава под отчий кров изгнанной и опозоренной – начнется междоусобица, и недолгий мир между князьями прахом развеется.

Пойдут на Киев северяне – поляне старые обиды вспомнят, древлян науськают.

А там хазары, пользуясь распрей, натравят печенегов иль вятичей, своих данников.

Заставят пойти войной…

Поход на ромеев замышлялся князем, чтобы не добычу взять да данью обложить побежденных, а на ратном поле слить всю Русь в одну дружину, сковать в лютой сече все земли и всех удельных князей в один булатный меч.

– Ах, жена моя, – вздохнул князь.

– Ты же не слепая ныне и мудрости тебе не занимать… Нельзя прогнать Креславу! Русь собрана, как жемчуг на худую нитку.

Тронешь, и рассыплется слезами.

– Коль не прогнать – ступай к ней, – раздразнивая князя, княгиня потянулась сладко.

– А свои ласки я младенцу отдам.

Ты слаб и ласк моих недостоин.

Мрачнее грозовой тучи вернулся князь от жены.

И не было ему покоя: куда ни ступит, куда ни бросит взор – перед очами княгиня – преображенная, манящая, прелестная… И разум помутился! Словно отрок несмышленый, объятый похотью и страстью, но с погасшими очами.

И ярость не сдержал, пошел к Креславе:

– Прочь с моего двора! И более не являйся пред мои очи!

– Добро, – смиренно молвила она.

– Я стала не мила тебе и ты решился… Добро, я повинуюсь.

Молча собралась, позвала свою наперсницу и, встав у порога, поклонилась в пояс:

– Прости, мой господин.

Прощай, мой князь.

Опомнился Игорь, унял ярость, да уж поздно – слово сказано! Не миновать беды, не избегнуть распри с северянами…

– И ты прости, Креслава, – задавливая слабость, вымолвил он.

– Не пожалел тебя… Но передай отцу, пусть пожалеет Русь!

В молчании скорбном Креслава удалилась, а князь выбежал на гульбище, чтобы вслед ей посмотреть.

Наложница спустилась с крыльца, ворота миновала и направилась в Подол!..

ан нет, вернулась вспять – и к городским воротам.

А за стеной киевской ей путь один – под отчий кров, в земли северян…

Ознобило князя от предчувствия, поникла голова: изгнание Креславы не принесло покоя…

Весь первый год князь Игорь ощущал себя словно в ночь перед сражением.

Сон потерял, пища не лезла в горло, не радовала, и не могла утешить его печали прекрасная княгиня, и даже светоносный сын баловал душу лишь тогда, когда был на руках.

Ночами чудилось ему, что к Киеву подходят рати – слышался топот, скрип телег и даже костры виделись ему окрест городских стен.

Князь высылал дозоры, а дружину держал в походном порядке и слал к северянам тайных послов, которые бы упредили его вестью о замыслах обиженного князя.

Послы возвращались с хорошими вестями, .мол-де, похода на Киев никто не замышляет, в государстве покой и благодать – князь Игорь не верил послам! А одному приказал отрубить голову, обвинив в измене.

Минул второй год, однако распри не случилось.

Князь северский не грозил мечом, дань платил исправно, да Великому князю и тут чудился подвох: должно быть затаился, тянет время, сговорится с печенегами или хазарами, заключит тайный союз и пойдет войной на Киев!

Ужель простит позор? Не затаит обиды?

Сберет полки, совокупит союзников и всадит нож в спину, отомстит за поруганную дочь свою, Креславу…

Княгиня же, руками мужа изгнав соперницу, теперь томилась в одиночестве.

Ладо редко являлся на женскую половину терема, и если приходил, то печальный, отягощенный заботами, не замечая прелестей жены своей.

Позабавится с сыном, окинет горьким взором княгиню, ее ложе и уйдет восвояси.

Заподозрила княгиня, что виной всему опять она, Креслава! Изгнали ее, но дух проклятой наложницы витает в покоях, висит камнем на сердце лады.

Знать, опоила зельем, приворожила, присушила!

– Что ты не весел, князюшко мой? – пыталась она размягчить его сердце.

– Или беда случилась в Руси? Отчего твоя печаль-кручина?

– Не случилась, да скоро случится, – горевал Игорь.

– Потому и нет мне покоя.

Князь не ведал своего рока, не знал он, жаждущий покоя, что все тревоги его пусты и напрасны, ибо Креслава отринула месть и спесь, презрела отчий кров, а обрядившись нищенкой убогой, осталась в Киеве.

С наступлением ночи приходила она к терему, чертила округ него оберег, говорила заклятье и до утра сражалась с Тьмой.

И страже было невдомек, что это нищенка бродит окрест с зажженной свечой да колокольцами.

Однажды бедовой, томительной ночью вышел князь за ворота и заметил колеблющийся огонек, плывущий вдоль каменной стены.

Выхватил он меч и затаился, почуяв недоброе.

Когда же призрачный светлячок приблизился, увидел он согбенную старушку со свечой.

– Что ты делаешь тут, старая? – опуская меч в ножны, спросил князь.

Услышала она голос и вдруг бросилась бежать, да так резво, что князь насилу ее догнал.

Схватил за плат, сдернул и рассыпались по плечам прекрасные буйные космы, спина у старухи распрямилась и обнажился чистый лик.

– Отпусти меня, – попросила Креслава.

– Ступай в покои и спать ложись.

Я стану твой сон оберегать.

Только княгине не сказывай, что меня встретил.

Так, ни слова не сказав в ответ, отпустил князь свою отвергнутую наложницу и отправился в терем.

Будто гора свалилась с плеч.

Лег он и спал беспробудно целых три дня.

Княгине же и словом не обмолвился, но каждую ночь выходил на гульбище и подолгу смотрел на блуждающий во тьме огонек, который приносил ему покой и благодать.

Не грозила больше распря не туманила разум грядущая беда – проливать братскую кровь, да скоро мало-помалу иное горе охватило Великого князя.

Явилось оно незримо, будто бы невзначай, подобно той капле, что точит .твердый камень.

Заморские послы изведали прелесть и красу княгини русской и наследника престола, да разбредясь по странам своим, разнесли молву.

А по удельным землям в Руси уж давно слава разбежалась.

И пошли отовсюду ко двору в Киеве цари, князья, вельможи с одной жаждой – позреть на чудо.

Людно стало у терема, словно на базаре: чужие языки, наречия, глаголы.

Изумление, возгласы молитв, гимны красе и голоса печали – все сливалось в вороний грай.

Поначалу Великий князь гордился и даже похвалялся своей дивной женой и сыном, но скоро позрел и услышал – князья иноземные вздыхают от жажды обладать красой и прелестью.

А вот уж слух доносится, что некий печенежин идет с обозом к Киеву, и не дары везет, а золото и серебро, шелка да парчу и прочий дорогой товар, чтоб сторговать русскую княгиню! И кто-то уже пытался стражу подкупить, чтобы ночной порой войти в покои и похитить несравненное чудо Руси!

Князь ревностью объялся и не велел пускать к стенам теремного-детинца ни владетельных царей, ни их послов с дарами.

Княгине же наказал, чтобы сидела взаперти, при страже из бояр и верных тиунов.

Кто бы ни являлся на Русь – будь то князь или просто купец, вызывал гнев у князя.

Он, словно лось во время гона, готов был насмерть биться со всем, что стояло на пути либо имело способность двигаться.

От этой ревности он сох, мрачнел, вновь стал страдать бессонницей.

И утешался редко, лишь под крылом княгини.

– Мой любый князь, мой господин, мой лада, – слушал он пьянящий, как зелье, голос.

– Отринь печаль свою.

Русь под защитой Владыки Рода, а я – под твоей.

Ты мне и муж.

и царь, и бог!

Он внимал ее речам, упивался ими, как медом, и на короткий миг обретал и веру, и покой.

Но минет час, другой – и снова все вокруг охватывается мраком ревности и ветром мести.

И мнится ему – злодеи задобрили стражу и пробираются в терем, а то послышится прия! нын смех княгини среди ночи и голос Претича боярина-красавца, а ныне воеводы славного, что был когда-то тиуном, а ныне волею жены возрос, приблизился к престолу и стал вторым после Свенальда.

Как пардус врывался Игорь в покои княгини, но всякий раз видел лишь нянек-мамок да сокровища свои – жену с сыном.

Но более всего князя смущала ночь, когда зажигались купальские огни.

В этот светлый праздничный день княгиня претила мужу входить в свою светлицу и на глаза являться.

Ночью же она с сыном на руках выходила на гульбище и стояла под звездами до самого утра, будто бы любовалась купальскими кострами, однако сама смотрела в небо.

Когда же днепровские берега расцветали огнями, над Киевом невесть откуда появлялся одинокий сокол.

Почти незримый, он до зари кружил над теремом, и крик его любовный жалил княжеское сердце.

Что это было? Отчего? Какая тайна крылась за бдением княгини на гульбище под небом и полетом птицы? Земная или божественная?..

Как ни гадал о том князь, не мог разгадать, и от ревности к соколу обливалось горем сердце! Не сдержался он однажды, взял своих ловчих птиц и, затаившись на теремном дворе, дождался, когда прилетит незнакомец и закружится в темном небе.

Выпустил он одного сокола и услышал короткую битву над головой.

Скоро Иго-рев сокол пал к ногам мертвый.

Тогда он пустил сразу двух, но и они, побитые неведомой птицей, свалились на землю.

Был бы зрячим Великий князь, не стал бы ратиться с небом, однако обождал он год и к следующей купальской ночи изготовился: на закомарах затаился с луком и стрелами.

Едва сокол прилетел и поплыл кругом, князь-ревнивец пустил стрелу на свист крыльев.

Что-то затрепыхалось в небе, должно быть, подстрелил птицу! Да что это? Снова летит и покрикивает, ровно самку призывает.

Дошлый в стрельбе князь знал, как стрелять во тьме.

Выцелил он звезду, подождал, когда тень птицы покроет ее, и спустил тетиву.

Но и эта стрела умчалась неведомо куда.

Игорь дождался зари, увидел незримую птицу и послал стрелу вдогон! Не уклониться было соколу! Да что за диво? Покуда стрелка достигла цели, птица обернулась солнечным лучом и пропала.

Смущенный князь взошел на гульбище, где княгиня с сыном коротали ночь, и тут увидел вонзенные в стену над ее головой три своих стрелы.

И на каждой нанизано перо…

Так минул третий год, четвертый… Меж тем светоносный князь подрос, стал уж не младенцем – мальцом озорным.

Забавами его были мечи деревянные, лук со стрелами, булавы и шестоперы.

От первых слов, произнесенных чадом, веяло недетской разумностью, однако был он не речист и в полном молчании мог проводить целые дни.

Настал тот срок, когда древний обычай велел избавить княжича от мамок-нянек и передать его в руки мужа-кормильца, на мужскую же половину терема.

Посудила, порядила боярская дума и определила кормильцем Святославу боярина Претича – воеводу, богатыря, владеющего искусством воинским и мудростью ума.

Вскормил бы Претич князя, как вскармливают верткую насаду в морской стихии, но Великий князь, прознав об этом, заподозрил неладное: никак княгиня подала совет боярам, чтобы сего боярина назвать и тем самым приблизить еще ближе.

– Не бывать Претичу кормильцем! – заявил он.

– Сам изберу!

Тем часом к Великому князю пожаловал Свенальд и без лукавства промолвил:

– Тебя выкормил я.

Так пусть же мой сын Лют вскормит твоего сына.

По здравому рассудку поручить Святослава старому роду варяжей – досточтимых русов, коим считался старый наемник, – было разумно, однако Игорь и тут озаботился: пригож был Свенальдич и не стар еще, а по долгу кормильца ему позволялось входить в покои княгини-матери!

Не мыслил обидеть князь воеводу, да ведь ревностью ниву вспахал, вот и принесло ветром худое семя.

Свенальд обиделся, спрятал взор свой под лохматыми бровями и долгий ус закусил, будто удила.

Тогда Великий князь подал ему золотой греческий сосуд, усыпанный самоцветами, зная любовь наемника к сокровищам, однако тот не принял подарка дорогого.

Лишь подержал в руках, заскорузлыми пальцами огладил камни и оставил.

– Коль не по нраву тебе Лют, возьми Асмуда, – предложил Свенальд.

Знатным был витязем боярин Асмуд, мечом своим творил он славу еще Вещему Олегу, да уж состарился и не ходил в походы, однако дружинную долю получал, ибо владел искусством речи не хуже, чем мечом.

Помнил он сказы, бухтины и саги иных прошлых лет, а то сам слагал, прославляя подвиги княжеские.

И не смог отказать Великий князь, дабы не унес обиды с собою Свенальд.

Асмуда в тот же час призвали ко двору и нарекли кормильцем.

Бояре, возмущенные, немедля явились к Игорю и стали просить, чтобы избавил наследника престола от выжившего из ума кормильца, а дружину бы Свенальдову отпустил, поскольку нет у них веры ни воеводе-наемнику, ни его воинству.

Знал князь строптивых бояр своих, знал, что, не любят они древнего Свенальда, удачливого в ратных делах воеводу, который без малого уж сто лет служил русским князьям.

И потому остался на своем – быть Асмуду кормильцем!

С того времени не минуло и лета, как пробил роковой час Великого князя Игоря.

Сходил Свенальд к древлянам, взял дань и, вернувшись, принес худую весть, которую поведал в тайне.

Будто древлянский князь Мал грозил Киеву, что скоро станет сам брать дань с него, да не шкурами и медом, а девицей с каждого двора.

С князя же Игоря возьмет его женой – прекрасной княгиней.

Стольным же градом на Руси станет Искоростень.

Неслыханная дерзость так разгневала князя, что, не сдержавшись, взял он тиунов своих и в ту же ночь поскакал в древлянскую землю.

– Годи, жук древоточец! Годи, леший! Верно, во хмелю грозил и хвастался! При светлой голове возможно ли такое! Годи, отсеку тебе язык!

И сам, как во хмелю, мчался он к своей гибели, неся на жале копья своего любовь и злобу.

В ту же ночь княгине привиделась змея – мимолетный сон лишь веки припустил, но казалось, черное видение длилось вечно.

Пригрезилось, будто она босая, со Святославом на руках, идет пыльной дорогой и вдруг видит на земле змеиный след.

– Нет мне пути! – подумала.

– Это не мой путь – змеиный.

Но голос тезоимца, Вещего Гоя, тут послышался:

– Ступай, не бойся.

Змея эта безъядная, ей имя – уж.

Ступила княгиня змеиным путем-следом и тут увидела – черный круг затворил дорогу! Лежит змея и держит себя за хвост.

Потом отпустила его, постреляла язычком и поползла к ногам.

И на глазах вытянулась, растолстела! Княгиня прижала сына к груди и замерла.

– Это смерть моя! Только бы сына спасти!

– Утешься, княгиня, – снова был ей голос князя Олега.

– Ты свою смерть погубила, когда исполняла свои желания.

Теперь ты бессмертна, если не воспротивишься своему року.

Змея сия не тронет ни тебя, ни сына, а уязвит себя.

И в самом деле, змея вползла на ступни ног, ознобила их своим холодом и удалилась.

Змеиный же холод от ног ударил в сердце и вмиг остудил его.

Видение растворилось, княгиня вздрогнула, вскочила и скорее на мужскую половину, к постели сына.

Святослав безмятежно спал: знак Рода в мочке уха хранил его жизнь и сон.

Княгиня попыталась успокоиться, припоминая, что снилась-то не змея, а уж, безвредное существо, но отчего-то в покоях жарких ей стало зябко, не усмирялась встревоженная душа.

Сквозь потайную дверь вошла она к Игорю и обнаружила, что пусто на ложе! Бросилась княгиня к страже – кто видел князя? Где он сейчас? Кое-как добилась от привратника правды: Великий князь с тиунами ушел на Уж-реку, к древлянам.

Зачем и почему – никто не ведал.

Тоска и предчувствие сдавили сердце княгини, впервые, как родился Святослав, покинул князь и жену с сыном, и Киев.

Даже соколиную охоту – любимое занятие – оставил и на берлоги космачей не ходил с рогатиной.

Отчего сейчас, ни словом не обмолвившись, вдруг поехал в дальнюю дорогу? И не простился…

Прошла неделя, другая, и вот однажды на заре дверь княгининых покоев резко распахнулась и голос прозвучал из темноты, словно из колодца:

– Вставай, княгиня! Твой муж, Великий князь, убит!

Она бросилась к двери – за нею пусто…

– Кто ты? Кто весть принес?!

Под воровским шагом заскрипели половицы в сенях и стихло все: затаился черный вестник! Стремглав она помчалась в сени и тут настигла вора, отнявшего покой!

Перед нею оказался Асмуд, кормилец Святослава.

Храбрый в прошлом муж, много раз меченный супостатом, вдруг задрожал и в ноги повалился.

– Не вели казнить! Помилуй!

Княгиня кликнула палача: чтобы не множить скорби и черных вестей, обычай требовал отрубить Асмуду язык и заключить до смерти в сруб.

– Кто вложил в твои уста черную весть? – спросила его княгиня.

Кормилец молчал, в старческих глазах блестели испуг и слезы.

Палач явился на княжеский двор с клещами и ножом, встал, ожидая знака.

Позрев на клещи, Асмуд в последний миг попытался спасти свой язык, который был ему теперь дороже меча.

– Свенальд послал меня! Мне жребий выпал – нести черную весть.

– Кто ладу погубил?

– Древляне, матушка! На Уж-реке!

– На Уж-реке? – встрепенулась княгиня.

– Откуда жало, если змея безъядна?

– Не знаю… Пощади!

– Добро… Ступай… – заледенела душа, очи замерзли, и слеза, упавшая на пол, зазвенела хрусталем.

– Благодарю, матушка! – ожил Асмуд и вдруг зашептал: – Змея в твой терем вползла! Ко княжичу в светелку! Лови ее!

Опалило, огнем голову! Не чуя ног, бросилась княгиня к Святославу.

Чудилось, как скверный гад, обвив княжича, готовится вонзить свое кривое жало… Подобно ветру, влетела она в спальню и позрела у постели сына наложницу Креславу! Стоя на коленях перед ним, играла на рожке, а княжич внимал и пытался ладонями поймать звуки, словно птиц.

Прельщенный игрой, он не слышал ни шагов, ни ветра, что ворвался вместе с княгиней.

Мерзкая Креслава, как змея, очаровала Святослава!

Княгиня вырвала рожок, будто жало, и бросила на пол.

– Как ты посмела явиться сюда? Под страхом смерти тебе заказан путь!

Всегда покорная наложница тут вдруг дерзким взором окинула княгиню и, космы растрепав свои, пошла на приступ.

– Отдай мне княжича! Отдай! Клянусь космами своими – я подниму его! Мне мало лет, а ты же – старуха, хоть и обликом молода.

Ты под чарами Валдая, и краса твоя – краса Рожаниц! Я же вся как есть земная, любви полна душа! Услышь меня, отдай! Сама же Русью правь вместо князя!

– Змея! – задохнулась княгиня.

– Сей час же уползай!

Креслава оком не моргнула, подняла надменно голову и стала плести косу.

Княгиня лютовала:

– Любовь твоя бесплодна, как мерзкое чрево! Ты погибель чувствуешь! Да не стану казнить тебя.

Не достойна смерти! Велю продать хазарам! Купцы их за рабами приплыли!

Креслава же доплела косу и утвердила на голове золотой главотяжец.

– Надо мной нет твоей воли, княгиня.

Я нынче – нищенка, изгой, а поэтому сама себе госпожа.

Ты же вернулась от Валдая просветленной, так призови на помощь разум и попечалься о сыне! Кто сейчас кормит его? Полубезумный старец, не помнящий, из каких земель пришел? А теперь и вовсе стал он черным вестником… Помысли же, куда он выкормит, чем вскормит княжича?

– Эй, стража! – крикнула княгиня.

– Схватите нищенку и продайте хазарам!

– Меня продать? – Креслава рассмеялась.

– Я не раба твоя, я дочь князя северян.

Вместо стражи вошел Свенальд и заслонил спиной двери.

Креслава заговорила поспешно, склоняясь доверчиво к уху княгини:

– Между нами князь стоял.

Теперь же нет его.

Внемли, княгиня, я с добром пришла.

Не допускай Асмуда к Святославу! Не ведаю я рока, и взор мой слеп, да сердцем чую – беда окрест тебя и княжича! Черные люди еженощно вокруг терема бродят, чары напускают, болезни и раздор.

Не в силах мне сладить с Тьмою, мало моей свечечки! Ах, если бы ты засияла, княгиня! Ты же во мрак погружаешься и светлейшего князя за собою влечешь!

– Где стража? – взъярилась княгиня.

– Скорее сюда!

– Перед Родом заклинаю! – воскликнула Креслава.

– Даждьбожьим именем молю: спаси тресветлое дитя!

В этот миг явилась стража, по указке княгини бросилась ловить Креславу, однако вольная, она словно вода между копий просочилась, увернулась от хватких рук и невредимой утекла из терема.

Объятая досадой, княгиня накинулась на старого наемника:

– Почему ты Асмуда послал с черной вестью? Ведь он кормилец Святославу!

– Жребий пал на него, – медлительно прогудел Свенальд.

– Мне видится в этом злой умысел! Ты черной вестью задумал очернить наследника!

Воевода прикрылся бровями, отяжелело длинное лицо.

– Вот уж сто лет служу русскому престолу.

Никто во мне не сомневался.

А ты, жена, посмела…

– Посмела! – прервала его княгиня.

– Если бы ты выжил из ума и одряхлел, поверила бы, что Асмуда прислал без задней мысли.

Но ты хитер и дальновиден!

– В моей дружине есть закон незыблемый! – повысил голос воевода.

– С черной вестью идет тот, на кого, пал жребий.

На меня падет – я понесу.

И языка лишусь, и в сруб до смерти сяду.

– Пусть будет так, – после раздумий согласилась княгиня.

– Докажи мне верность свою.

Немедля выступай на леших! На город их, Искоростень! Покарай их смертью лютой! Пожги! Бояр продай хазарам, злато возьми себе.

– Непофебно продавать бояр.

Они же не рабы.

– Я Так велю! А князя их – как его имя?

– Мал…

– Мала забей в колоду и приведи к моему двору.

За ладу моего…

Вскипела месть ярая, заполонила горло.

– Суды ряди сама, – воспротивился воевода.

– Я воин, мне пристало мечом служить престолу.

Продай, забей… Да сие ж Русь, матушка.

Поднимутся и завтра нас забьют и продадут.

Не играй с огнем…

Княгиня взмолилась:

– Владыка Род! Твои пи промыслы я ныне испытываю? Ты дал мне сына, по мужа отнял.

Не только меня – всю Русь овдовил! Что мне делать теперь одинокой? Кто защитит вдову с несмышленым дитем? Кто за кровь отомстит? Кто за Русь постоит?!

– Не убивайся, княгиня, – воевода брови приподнял, но глаз не показал.

– И эту беду Русь одолеет.

Есть кому за нее постоять, и за тебя с княжичем.

– Так пойди, Свенальд! Ступай!

– Я стар, и крови много пролил…

.

– Нет, ты хитришь! Кровь супостата лить – тебе отрадно… Вижу, отчего упрямишься.

С древлян ты дань берешь, чтоб содержать дружину, и потому не желаешь зорить своих данников.

Но если ты отомстишь древлянам, отдам тебе северян, с них станешь брать.

– Брать с северян мне бы за честь, – вздохнул Свенальд.

– Да вот привык я к короедам, мне жаль их, неразумных…

– Ты пожалел древлян? – изумилась княгиня.

– Чудно мне слышать… Не ты ли их учил мечом, когда противились и дани не давали? Не ты ли древлянскими головами украсил все перепутья и дороги по Уж-реке? Не ты ли их на кол сажал и зарывал живьем?

– Я, я, княгиня, – согласился воевода – Теперь уразумел – напрасно все, мечом, огнем не проучить.

Давно ли плавали в крови? А вот поднялась рука на Великого князя… Уж лучше бы простить древлян.

Княгиня приблизилась к Свенальду и попыталась заглянуть в глаза – не получилось…

– Ты что замыслил, воевода? Будто сам не свой, будто над собой не властен… Признайся, что ты хочешь?

Старый наемник отвернулся.

– По вере христианской добродетель – обиду схоронить.

Простишь древлян, тебе воздается.

– Ты что же, христианскому богу поклоняешься?

– Нет… Я бога своего ищу, – признался вдруг Свенальд.

– Много вер испытал.

Но своей, отчей, так и нет, поскольку не ведаю, где родился… Но средь вер есть две, русская да христианство, где прощать велят, чтоб сотворить благо.

Жене не подобает мстить, мужское это дело.

– Что ж, воевода… Позор тебе, лукавый! Сама стану мстить!

Свенальд и это стерпел, лишь побагровел слегка и шатнулся, словно получил удар копья.

– Послушай старика.

Все русские князья внимали советам старого Свенальда.

И ты внемли, дурного не скажу.

– Ну что же, говори, – вдруг согласилась княгиня.

– Мудрую речь скажешь – послушаю.

О христианских законах я слышала, не толкуй.

В Руси свои законы.

Перун заповедал мстить злодейству, чтобы пресечь его.

Желаю по своим законам жить.

– Перун-то заповедал мстить, а старый Род – прощать.

– Не учи меня! Я мстить желаю!

– Норов твой известен, – проговорил старый наемник.

– Да в том беда, что ты теперь вдова, а княжич мал.

Затаила б свой страстный дух и не бросалась в бурную реку.

Тебе сподручней брода поискать.

Ты же стара, и облик юный – суть чародейство.

Не пристало старости поступать, как юности безмудрой.

Княгиня внутренне вздрогнула, но не показала виду: который раз ей напоминали о старости… Почудилось, прежний образ стареющей жены к ней вернулся и волосы выседил, уста собрал в комок… Метнулась она к зерцалу – и воспрял дух.

– В чем суть совета твоего?

– Уйми гордыню, сокрой ее, как свой прежний облик.

И принимай послов.

– Послов?

– Древляне пришли.

Прими их в гриднице, достойно.

– Неужели с повинной головой явились?

– ан нет, княгиня, – пряча лукавство под бровями, проговорил старый наемник.

– Князь Мал сватов прислал.

– Кого же вздумал сватать в такой скорбный час? Свенальд на меч оперся, закряхтел, заскрипели кости.

– Тебя, вдова.

Прослышал о твоей красе и разум свой утратил.

У терема стоял, чтобы позреть, когда на гульбище выйдешь… Взгорячился, как несмышленый юноша, и выступил на князя – твоего мужа.

Великий князь жертвой безумства пал.

Гнев окаменил уста княгини, пленил волю.

Наемник старый в сговоре! Се он и учинил расправу…

Насилу превозмогла себя, удержалась от искушения взять в руки меч и пронзить изменника!

Между тем Свенальд продолжал:

– Не строптись, пойди за Мала.

Не гони сватов.

Твой муж, Великий князь, был слабым.

А Русью править достойно храброму мужу.

Княгиня едва оторвала взор от меча.

Старый наемник уже не скрывал лукавства.

Он все затеял! Он сговорился с Малом, и тот погубил ладу… Однако княгиня вняла совету старика, спрятала свой норов, скрыла мятежный и мстительный дух.

А явила иной, слабый, изнемогающий – будто бы смирилась со своей судьбой.

– Князь Мал в безумстве… А ты-то в уме ли, Свенальд? Не утратил ли рассудка, если вздумал сватать за убийцу мужа? Что скажут мне князья? Как рассудят бояре?

Эти ее слова оживили старого наемника.

– Теперь ты – Великая княгиня.

Тебе равных по достоинству нет на Руси.

Твой престол, и потому как захочешь, так и поступишь.

А князей мы пристрастим, бояр строптивых ушлем со двора.

Я трем князьям служил.

Станешь слушать меня – и тебе послужу.

Престол тебе принадлежит, пока князь несмышлен и мал.

Помысли же: след ли тебе воссесть и Русью править? Ведь ты жена! А на земле нет ни стран, ни народов, где царствовали бы жены.

Не помышляй об этом.

Муж на престоле должен быть, покуда твой сын растет.

Не будет мужа – вся русская земля прахом пойдет.

Многих князей я испытал в ратном деле и скажу тебе, княгиня: один Мал тебя достоин.

Следовало бы немедля казнить Свенальда.

И голову надеть на кол.

Дружину его изгнать прочь из русских пределов!..

Но мудро ли это? Старый наемник достиг преклонных лет лишь потому, что всегда был расчетлив и осторожен, как волк на добыче, хитер, как лиса.

Казни его сейчас – восстанет Лют Свенальдич и позорит Киев.

Если отважился идти сватать княгиню, значит, заранее поостерегся, дал Люту наказ, как поступить.

Уволить со службы и изгнать дружину наемную – уйдет его дружина в Дикополье или к хазарам.

Наймутся к кагану, получат золото и кошт да пойдут зорить Русь! Все ходы в русских землях им известны, все броды не раз меряны, крепость городских стен известна…

Что сам Свенальд, что рать его – не подмога Руси, а тяжкий груз, от которого мудрено освободиться.

Смирила гнев княгиня, затаила норов.

– Хоть и матерая я теперь, да все одно – вдова… Твоя правда, Свенальд, сидеть ли жене на престоле? Управиться ли с государством? Мужское дело – править…

– Позвать сватов? – предложил воевода.

– Постой, Свенальд, не станем спешить, – рассудила княгиня.

– По русскому закону следует прежде тризну справить, мужа проводить в Последний Путь.

Где его тело?

– На Уж-реке.

Пока в земле лежит, – сказал наемник.

– Муж твой теперь подождет – сваты не любят ждать.

– А подождать придется, – вздохнула она.

– Не могу переступить обычая… Поведаю тебе тайну, Свенальд: если нарушу закон – Великий волхв изрочит меня в тот же час.

И не красавицу-княгиню узрит Мал, а старуху.

Ты прав, мой юный облик – суть чародейство.

Пусть сваты возвращаются и ждут, когда совершу тризну.

– Нельзя им возвращаться пустыми.

Не принесут благой вести – не сносить голов…

– Что же мне делать? – будто бы затужила княгиня.

– Посоветуй, воевода.

– Добро, – помыслив, проронил он.

– Прими послов пока, но при дворе держи, возле себя.

Я же тем временем поеду на Уж-реку с малой дружиной и построю корабль.

Ты же потом приедешь с послами, проводишь Игоря в Последний Путь, да сразу и свадьбу сотворим в древлянской земле.

В Киев вернешься женою мужней.

– С тризны да на свадьбу? Не худо ли это? Не простят мне такой дерзости бояре…

– Они тебе сомнений не простят, безволия не стерпят, мягкости.

Чем тверже будет твоя воля, тем короче станут у бояр и языки, и руки.

Ты – великая княгиня!

– На мудрость твою полагаюсь, Свенальд, – слегка вдохновилась княгиня.

– Будь по-твоему.

Ступай на Уж-реку, готовь все к тризне, да чтобы честь по чести.

– Не терзайся, – заверил наемник.

– Я выстрою ладный корабль, пусть князь себе плывет… Покуда у древлян, моего сына Люта не отпускай.

Он вместо меня и бояр смирит, если потребуется, и Киев защитит от супостата.

Да и за Святославом присмотрит.

Асмуд стар и ныне не годится в кормильцы, поскольку жребий пал принести черную весть.

Не худо было бы тебе Люта определить кормильцем.

– Провожу мужа в Последний Путь, тогда и определим, – пообещала княгиня.

– Мне следует по закону совет с боярами держать.

Не станем злить их понапрасну…

– Разумная ты жена, – одобрил наемник.

– Мне лестно будет послужить тебе… А Люта я сегодня же пришлю.

Ей почудилось, будто Свенальд, подобно пауку, опутывает ее своими тенетами, не оставляя ни щелочки.

Весь этот тяжкий разговор происходил втайне, с глазу на глаз, однако при сем был Святослав, тихо и отрешенно играющий с кистенем.

В тот миг ни Свенальд, ни сама княгиня не брали его в расчет: четырехлетний княжич, казалось, не в силах еще внять ни сговору лукавому, ни делам земным.

Однако едва за воеводой затворилась дверь, Святослав кистенем в дверь указал – вослед старому наемнику:

– В его словах я не слышал ни слова правды.

Не верь ему, мать.

– Да, свет мой ясный! – изумилась и обрадовалась княгиня.

– Лукав сей воевода и коварен…

– Но и от тебя не услышал правды, – прервал ее сын.

– Почему ты лгала ему?

– В ответ на его ложь!

– Как печально мне на земле, – вдруг по-взрослому загоревал княжич.

– Еще не взошел на престол, а его уже отнимают.

Мне след исполнить свой рок, а вижу, придется всю жизнь сражаться за власть.

Вот почему гаснет на Руси свет…

Княжич неожиданно зарыдал и, безутешный, уткнулся в подол матери.

Он силился еще что-то сказать, но слезы перехватывали горло, сводили судорогой уста.

– Ты исполнишь свой рок! – попыталась утешить его княгиня.

– Ты суть Великий князь! Ты станешь править Русью! Я не позволю отнять твой престол никому!

От Слов ее Святослав заплакал еще горше – видно, иного ждал в утешение.

Мать окончательно смешалась, не зная, как успокоить сына, взяла его на руки и стала носить по покоям.

– Не плачь, не плачь, мой Великий князь, – приговаривала она.

– Пристало ли князю плакать? Увидят бояре и скажут: Святослав – наследник недостойный, слабый…

В тот миг взгляд ее остановился на мече: дар Валдая висел у княжича в изголовье.

Не выпуская сына, княгиня сняла меч, проронила задумчиво:

– А впрочем, плачь… Плачь, сын мой! Но только мне в подол.

Когда же взойдешь на престол – и слезы обронить не смей!

Со Святославом и мечом в руках она спустилась в гридницу и усадила сына на место отца – престол, окованный золотом.

Меч положила рядом, под правую руку.

И приспустилась перед ним на одно колено.

– Присягаю тебе, Великий князь! Целую к тебе твой меч!

Святослав тотчас же перестал плакать и вытер слезы.

– Теперь я слышу правду, – он всхлипнул.

– И клятве твоей верю… Да только не настал еще час.

Садись со мною рядом, мать.

Она послушно села на престол, и места хватило обоим – жене и дитяти.

На славу или на позор творилось невиданное дело? Присягнут ли бояре столь непривычным соправителям над всей русской землей? Признают ли законной власть матери и малолетнего чада? А ну как затеют свой совет и приставят опеку, пока не возмужает наследник?…

В тот час в гридницу вбежал воевода Претич – верно, какую-то весть нес, да замер у порога, увидев на престоле княгиню и княжича.

Не успела она и слова сказать, как верный воевода склонился на колено перед престолом.

– Я, Претич, боярый муж, присягаю вам, князи! Я мечом своим клянусь повиноваться во всех делах и помыслах ваших!

После этих слов Великий князь обязан был взять свой меч за лезвие и подать его рукоять на-целование, однако слаба еще и нежна была детская рука, чтобы держать обоюдоострый булат, рассекающий на лету самый тонкий волос; мать же его, Великая княгиня, хоть и имела силы да жесткую ладонь, но не могла коснуться меча на престоле, кроме как устами, ибо не позволял обычай и ее женская суть принимать клятву на оружии – принадлежности мужской чести и достоинства.

И тогда боярин сам взял меч и приложился к нему.

– Ты первым присягнул, так будь первым боярином подручным, – княгиня указала Претичу место за столом у правой руки.

– Но прежде, чем место свое занять, ступай и объяви Киеву: нет более среди живых Великого князя Игоря, мужа моего.

А посему на престоле сын его, Святослав, и я, мать Великого князя Святослава.

Да скажи еще, не вечно мне сидеть тут, а до поры, как мой сын возмужает.

– Исполню, княгиня, – Претич поклонился и направился к двери.

– Постой! – окликнула она.

– С какой вестью ты шел к нам?

Боярин вернулся к престолу.

– Мои холопы весть худую принесли.

На пристани древлянские послы, от князя Мала.

Явились будто бы с покаянной головой за смерть мужа твоего, а в самом деле Мал прислал их, чтобы тебя сосватать.

Об этом еще никому не ведомо…

– Мне ведомо, – тихо проговорила княгиня.

– Пошли глашатаев по Киеву, а сам ступай на пристань да покличь мне предстоящего посла.

Остальные пусть там ждут.

Любо мне о сватовстве договориться.

– Добро, – вымолвил Претич спокойно, однако светлый его взор не мог скрыть тревоги, – ужели пойдешь за Мала?

– Ступай, ступай, – поторопила княгиня.

– Да скоро возвращайся.

Едва боярин удалился, как в гридницу вошел Све-нальдич, бравый и отважный витязь, рожденный от гречанки, некогда полоненной отцом.

От матери Лют унаследовал огромные темные глаза, а от Свенальда – желтые волосы и длинное лицо, на коем одновременно уживалисьх горячая страсть и .холодное бесстрастие.

И если старый наемник и слуга русских князей всегда прятал свои глаза и взор под густыми седыми теперь бровями, то сын его смотрел казалось бы открыто, доверчиво, но с чуть заметной, скрываемой дерзостью, скорее даже легкой надменностью.

Свенальдич сломал шапку, поклонился.

– Желаешь ли, витязь, быть слугой моим? – спросила княгиня.

– Сослужишь ли русскому престолу так, как отец твой?

– Желаю, матушка-княгиня! – страстно ответил польщенный Лют, которого раньше допускали ко двору лишь в качестве охраны.

– Хочу приставить тебя кормильцем к сыну моему, Святославу.

Свенальдич просиял:

– В сей же час приступлю! Уж я вскормлю! Уж я на путь наставлю!

– Не спеши, витязь, – мягко промолвила княгиня.

– Прежде исполни мою волю, которую хочу поручить тебе.

– В чем ее суть, госпожа? Я вмиг исполню!

– Это должно остаться в глубокой тайне, Лют.

– Клянусь, княгиня!..

– Постой! – посуровела она и похолодела очами.

– Где ныне твой отец?

– Ушел на Уж-реку! – доложил Свенальдич, несколько смущенный.

– Исполнить твой указ… Взял много подводных коней и поскакал наметом.

Спешит готовить тризну… Мне же велел ко двору явиться!

Его темные, южные глаза выражали легкую рассеянность, а простота открытого, взора – преданность и желание служить, однако почуяла княгиня во всем этом одно лукавство.

Лют знал все! И заговор против Великого князя, последующее сватовство вдовы княгини – ничего не обошлось без участия Свенальдича.

– Присягни Великому князю Святославу! – потребовала княгиня.

Ретивый витязь тут и в самом деле смешался, ибо без воли отца своего, Свенальда, не вправе был ни присягать, ни в службу наниматься, хотя и возрастом давно созрел.

Мало того, старел – за полсотни перевалило Люту.

– Он несмышлен еще! – нашелся Свенальдич.

– Не возмужал, чтобы…

– А возмужал ли ты, коль без отцовского слова не ступишь шагу? – спросила княгиня.

– Не присягнешь Святославу – не сослужить тебе тайной службы, которую намереваюсь поручить.

Упоминание о тайной службе разожгло страсть Люта: где тайна – там и честь, и злато…

– Не мал я уже, княгиня! Могу и сам поступать!

– Присягни!

– Семь бед – один ответ! – витязь встал на колено и присягнул, поклялся Святославу служить правдой, а Руси – мечом своим.

Но исполняя обряд, он горел от нетерпения, а княгиня умышленно тянула, не говорила ему о сути службы.

– Много ли оставил тебе дружины отец?

– Семь сот конных да три пеших, – признался Свенальдич и что-то заподозрил, нахмурил по-отцовски бровь.

– Ежели стольный град от набега защитить – довольно, но ежели, госпожа, ты замыслила мне супротив отца выступить…

Недоговорил и устрашился.

– Иное я замыслила, – успокоила княгиня.

– С чего ты взял, что я хочу с отцом тебя стравить? Откуда у тебя думы такие? В сей-то час, когда и так горе на Руси? Горела на воре шапка! И холодный северный рассудок не в состоянии был потушить этого пламени!

– Какая же служба мне выпадает? – терял терпение Лют.

– Коли тайная, и с присягой ко князю?

– Слушай меня, Свенальдич, – и жестко, и ласково сказала княгиня, доставая из ларца пергаментный свиток, перевитый кожаным ремнем.

– Муж мой, Игорь, покуда правил на Руси, казну растратил, а из похода сокровищ не привез.

А мне сейчас надобно и злата, и серебра, и каменьев самоцветных.

Ведь я собой красна да не богата,

– Как же не богата, матушка? Вся Русь у твоих ног…

– Власть еще не суть богатство.

А вот ежели при красе своей будет у меня полна сокровищница – стану я первой невестой среди прочих.

И царь ромейский к моим ногам припадет.

Без дружины и оружия я покорю его, как покорить не могли достославные князья.

– Ох, матушка! – вновь устрашился храбрый витязь.

– Экую хитрость ты задумала…

– Сослужишь мне по правде – первым вельможей будешь, – посулила княгиня.

– Велишь мне дань взять сверх меры? – задор Свенальдича слегла увял.

– В скорбный год и мерной дани не берут…

– Пошлешь в разбой на хазар?

– Разбоем не много возьмешь…

– Или воевать их?

– Мне войны затевать не след нынче, подожду, когда сын вырастет.

– Куда же мне идти?! – не сдержавшись, воскликнул Лют.

– И где искать сокровищ?

– Ступай в северную сторону, – велела княгиня.

– Там в холодном море есть остров Ар.

Чтобы отыскать его, возьми поморцев-мореходов.

До острова этого пять сот и девять поприщ, без сведомых людей его не отыскать среди других островов.

– А далее – что? – едва дышал Свенальдич.

Однако княгиня тянула, по-вдовьи горько размышляла:

– Хотела я отца твоего послать, да стар он, и боюсь, не вернется, сгинет по дороге.

А ты молод и могуч, и вижу, до злата не жаден, как Свенальд.

На кого мне теперь можно положиться, когда мужа нет и сын – суть несмышленыш?..

Помни, витязь, тайну я тебе открываю сокровенную, никто о ней, кроме меня, тебя и Святослава не должен ни знать, ни ведать.

– Да в чем же ее суть?

– На острове отыщешь каменный столп, – медленно продолжала княгиня.

– С восточной стороны под столпом есть вход в пещеру.

Ищи его на восходе солнца, первый луч укажет… А дружину свою у моря оставишь, возле насад, и под страхом смерти не вели тронуться с места, даже если ты целый месяц будешь искать тот столп.

У входа тебя встретит Гой подай ему эту грамоту, – она протянула Люту пергамент.

– Он в пещере тебе дверь укажет и ключ даст… А свиток сей не разворачивай и не читай.

Все одно, письмом он писан ныне незнаемым…

– Что же там, в пещере? – умирал от нетерпения витязь.

– Гой скажет, какие сундуки взять.

Их всего пять, но ты возьми три малых, а два тяжелых оставь.

Попросишь у Гоя три повозки, и чтобы в каждой по паре лошадей.

Иначе не довезти тебе сундуки к насадам.

– Там – злато?

– И злато, и серебро, и каменья драгоценные, – проронила княгиня спокойно.

– Ты верный витязь, на тебя полагаюсь.

Доставишь сундуки мне – сдержу слово свое.

Свенальдич прижал свиток к груди.

– В сей миг отправляюсь! В сей же час!

– Исполнишь мою волю – и кормильцем станешь Святославу, и первым вельможей.

Да сверх того сороковину от тех сундуков дам!

– Исполню, госпожа!

– В путь посылаю опасный, – предупредила она, – по Северу ушкуйники бродят, ватаги разбойные… В целости и сохранности привези сокровища!

– Всю дружину возьму с собой!

– Не бери всю! – запретила княгиня.

– А только самых верных и храбрых… Появишься с большим войском на Севере – все народы всполошишь, распустишь молву…

– И то верно…

– Ступай, да свой поход держи в великой тайне!

– Не сомневайся, матушка-княгиня! – вскричал Лют.

– И ты, Великий князь, хоть и несмышлен еще, – не сомневайся.

Я с добычей вернусь!

Поклонился Свенальдич и покинул гридницу.

А княгиня обняла Святослава, приласкалась к нему, утешила:

– Не быть ему кормильцем!

– Сей муж сказал правду, – неожиданно проговорил княжич.

– Он не лгал, как отец его.

Но ты лгала ему, мать! Почему ты лжешь мужам?

– В сем и есть суть правленья, – вздохнула мать.

– Без лжи мне не совладать с жадностью и изменой… Мне надобно услать из Киева Люта с его лучшей частью дружины, пусть ищет остров Ар! Найдет – не вернется, и не найдет – тоже не вернется.

– Но ложью не добудешь правды!

– Эх, сын мой… Власть – это всегда ложь ради правды.

– Вот отчего гаснет на Руси Свет, – вздохнул княжич и вдруг вцепился в материнскую руку.

– Мне страшно, матушка!

– Ну да не страшись, – утешила княгиня.

– Как возмужаешь, так и станешь править по правде.

– Боюсь утратить свет в очах….

Недетская эта боязнь заставила содрогнуться княгиню.

– Годи, Великий князь, – обнимая сына, прошептала она.

– Вот справлю тризну и определю тебе достойного кормильца.

И с боярами договорюсь, не посмеют своеволить… Ты ведь знаешь Претича, что присягнул тебе первым?

– Знаю, матушка…

– Он славный боярин и рода досточтимого, варяжского.

Он вскормит из тебя мужа и воина.

– Наука сия не хитра, матушка, – вздохнул Святослав.

– Муж я от рождения, а воин волею судьбы, поскольку возле меча родился и живу.

Прибудет силы, и подниму его… А вот однажды я спал и явилась ко мне… дева.

– Дева? – насторожилась княгиня.

– Да… Склонилась над колыбелью и заиграла на рожке.

– Ты знаешь, кто она? – едва сдержалась княгиня.

– Нет, матушка, не знаю… Но она так чудесно играла, что дух мой воспарил и к небу поднялся.

– Ни дева, ни жена не могут быть твоими кормильцами! Ты уж перешел на мужскую половину!

– Да, матушка… Но она так играла, что дух мой пробудился…

– Не смей вспоминать ее! – забывшись, не утаила гнева княгиня.

– Это была Креслава! Наложница твоего отца!

– Так я не спал, все было наяву? Спохватившись, княгиня сменила гнев на милость.

– Нет, сын, она приснилась… Твой покойный отец давно изгнал ее из терема.

– Ты лжешь мне, мать…

– Нет, нет, на сей раз говорю правду!

– Отец мой жив! А ты сказала – он покойный.

Княгиня застыла от напряжения, задавливая в себе желание в сей же час поведать сыну истину: Великий волхв Валдай взял с нее слово хранить таинство рождения Святослава…

– Твой отец, Великий князь Игорь, древлянами убит на Уж-реке, – с трудом вымолвила она.

– Я слышал об этом, – промолвил он.

– Но отчего же мне тогда чудится, будто он жив и здравствует? И я ежечасно слышу его.

Он звучит во мне, как пение рожка, на котором играла дева… Он парит надо мною соколом!

Княгиня обмерла, не зная, что ответить сыну, однако спас ее тиун, вошедший в гридницу.

– Древлянский посол, матушка-княгиня! С головою покаянной!

: – Впусти его! – воспряла и ожила княгиня, обернулась к сыну.

– Мужайся, князь! Сейчас позришь на убийцу отца своего! И прости меня за ложь и неправду.

Оставив княжича на престоле, она села по правую руку от него и приготовилась встречать свата.

– Дай руку мне, – вдруг попросил Святослав.

– С твоею рукою мне ничего не страшно…

.

Дверь в гридницу отворилась, и вошел предстоящий посол древлян – молодой боярин, мысля поклониться, встряхнул кудрями да рассмеялся, поскольку не княгиню увидел на престоле, а дитя.

– Вот уж потешила вдова! Не князь, и не сама, но чадо усадила! Зачем младенцу-то сидеть во главе стола? Да еще и с мечом?

– Все на потеху вам, древляне, – смиренно промолвила княгиня.

– И дитю на потеху.

Княжич неразумен еще, а вы больно мудры.

Так потешьтесь вкупе.

Сбитый с толку смирением посол возгордился.

– Ай да вдова! В сей час зрю, и верно твердит молва.

Красна ты матушка и лепа – очей не отвести.

И норовом смирна, знать, и ума палата.

– Кем посланы, боярин?

– А нашим князем!

– Это он убил мужа моего? – отводя очи, спросила княгиня.

– Он, вдова!

– А ныне послал ко мне покаянные головы?

– Нет, матушка, ныне сватать тебя послал.

– Как имя вашего князя? Мал?

– Мал именем, да образом велик! Княгиня будто бы сробела, спросила пугливо и осторожно:

– Ежели… не пойду я за Мала?

Посол древлянский усмехнулся и, возгордясь еще пуще, к престолу приблизился.

Великий князь зажмурился и сжал руку матери.

– Младенец неразумный на престоле, а подле – меч лежит, – промолвил посол.

– Не страшно тебе в такие лета меч давать? Глядь, и заразится ненароком…

– Страшусь, боярин, – всхлипнула вдова.

– Да просит он… Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

Где мне совладать с княжичем без мужа? Осиротели мы, а сиротская судьба – ладья без кормчего весла.

Несет по воле волн…

– Так что ж, пойдешь за Мала? – боярин подбоченился.

– Достойней мужа тебе не сыскать.

И княжонка не обидит, даст волость, может, в Искоростень посадит.

Княгиня тут обмякла, голова поникла, и лишь рука в ладонях сына осталась твердой, как кость.

– Не жди сейчас ответа, боярин.

Ты знаешь русский обычай.

Покуда мужа не проводила в Последний Путь, и мыслить о замужестве не смею.

Се князю возможно иметь и жен, и наложниц во множестве.

А удел жены – муж один-одинешенек, хоть живой, хоть мертвый; покуда на земле его прах, не услышишь моего слова.

– Знаю я ваш обычай, княгиня, – ответствовал сват.

– Потому и не тороплю со свадьбой.

Твори тризну по мужу, оплакивай… Но князь Мал требует, чтобы сговор нынче же состоялся, вопреки обычаю.

Если пожелаешь, пусть до тризны в тайне останется.

– Боюсь преступить закон…

– Подумай, княгиня, – древлянский посол стал расхаживать по гриднице.

– Твой муж был стар и из ума выжил.

Ужели не в тягость тебе было за ним, этакой молодой и лепой? А князь Мал достоин твоей руки.

Он и храбр, как пардус, и ликом красен.

И люба ты ему! Инно осмелился бы руку поднять на Великого князя? Верно, ты мыслишь, он зло сотворил Руси, убив Игоря? ан нет, княгиня – добро! Он Русь избавил от немощного владыки, а тебя – от старого и негодного мужа.

Десницей Мала был сотворен божий промысел.

След ли тебе блюсти старые законы?

– Коль люба я ему – подождет срока, – проговорила княгиня.

– Так и передай князю.

Древлянский посол склонился к ней, заглянул в глаза из-под белесых бровей.

– Сдается мне, матушка, ты какую-то хитрость замыслила? Вид у тебя печальный, но в очах твоих огонь таится… И княжонок твой волчонком смотрит.

Не закона ведь ты боишься, признайся?

– Бояр своих боюсь, – вдруг призналась княгиня.

– Чтобы учинить сговор, след совет держать.

Они же строптивы, не позволят пойти за убийцу мужа.

– Не ты ли ныне в Руси Великая княгиня? Ужели не знаешь, как смирить своих бояр?

– Знаю, древлянин, да все одно боюсь.

Ибо никому из князей еще не удавалось сломить мужей боярых.

Они престол блюдут зорко, хотя и глупы изрядно.

– Так ты согласна пойти за Мала? – не отступал сват.

– Что же мне творить, вдове? – взмолилась княгиня.

– Без мужа всякий обидит.

А обидит меня – обида всей Руси.

И постоять будет некому…

– Согласна или нет?

– Не смею молвить слово…

– Ничего, сейчас посмеешь! – древлянин сдернул княжича с престола, зажал под мышкой.

– Покуда не скажешь – не отпущу, а закричишь – вдруг ему беда случится, меч рядом…

Ровно раненая зверица вскинулась княгиня да тут же и осела: изрони неосторожное слово – навредит Святославу сей леший…

– Согласна!..

Отпусти сына!

– Нет уж, княгиня, я его с собой отнесу! Покуда ты не сломишь своих бояр! Глядишь, так они и сговорчивее будут!

Он прихватил с престола меч – булатный дар Валдая, приставил его лезвие к горлу Святослава.

Княгиня забилась, как пойманная рыба: воистину сказывал младенец – ложью не добыть правды…

– Сломлю бояр! – поклялась она.

– Оставь княжича!

: – Сломишь? Каким же образом?

– Я знаю! Знаю как!

– Что-то не верится мне, матушка, – засомневался посол, направляясь к двери.

– С княжичем мне будет надежнее ждать, когда покличешь на сговор.

Вели тиунам своим выпустить меня!

– Постой, боярин! – взмолилась и затрепетала княгиня.

– Не трогай сына! Смирю, смирю бояр! Словом и делом смирю! А узнают они, что ты наследника в залог взял – никому не сдобровать.

Вместо свадьбы быть кровавому пиру!

Древлянин остановился возле двери, из-за которой выглядывал тиун, изогнувшись в позе нападающего пардуса, и ждал лишь мига, чтоб нанести удар смертельный.

Княгиня сделала ему знак – стоять: жизнь Святослава, казалось, висела на волоске! Однако он был спокоен и даже безразличен к творящемуся, возможно, потому, что в мочке уха его посверкивал Знак Рода…

– И как же ты смиришь своих бояр? – усмехнулся древлянин.

– Послушаю тебя.

– Унижу их позором, – промолвила она.

– Дерзостью их не сломать!..

А вот позором… Они становятся податливы и мягки лишь от стыда глубокого! И глаз поднять не смеют!

– Ну, ну, – заинтересовался посол.

– Продолжай! Как же ты мыслишь опозорить сих гордецов?

– А честь великую воздам вам, послам! Им же будет позор!

– Не вразумел! – признался лесной человек и потряс головой.

– Оставь княжича и ступай к своим, на пристань, – велела княгиня.

– И ждите утра.

На утро я пошлю за вами.

А вы моим боярам загадайте загадку! Скажите: “Желаем идти ко княгине ни пешими, ни конными, ни по воде плыть” Они доверчивы, пытливы и оттого глупы! Станут ломать свои головы и придумают единственное – вас в ладьях посуху на себе понести.

И понесут, чтоб показать свой досужий ум! Вам будет честь, а им, зловредным своевольникам, мука! И позор великий, ибо весь Киев позорит!

– Ни в уме, ни в красе не отказать тебе! – подивился древлянин и бросил княжича на престол, а меч – к ногам его.

– Добро, согласен! Сие уж больно сватам понравится! И в самом деле – ни пешими, , ни конными, ни по воде, а на боярах поедем ко двору, убивши прежде князя! Вот уж будет потеха!

– А хватятся бояре – да уж поздно будет, – заверила она.

– Тугодумы они, и потому нахлебаются позора, того и не ведая…

Засмеялся древлянский сват, дверь ногой отворил.

– Эко замыслила! Ни пешими, ни конными! А в ладьях! Ха-ха-ха!..

И с тем удалился.

И смех его долго стоял в книгининых ушах, разжигая страсть и ненависть лютую…

А смысленные бояре, мужи седобородые, тем часом услышав весть от глашатаев, сошлись в боярских палатах и стали думу думать.

В иной раз воля княжья всяко была истолкована – осуждена или возвышена, подвержена сомнению или, напротив, одобрена, однако сейчас на уста боярские ровно печать наложили.

Молчали они, каждый в свою бороду, толкали и мяли в головах одну и ту же думу.

Когда-то Род правил Родиной, сын его, Рос – Россией.

Внук божий, Рус, дал имя своей земле, как велел древний закон – Русью.

Незыблемый сей обычай нельзя было нарушить: землей-княгиней может править токмо князь – суть муж.

Есть женское начало, есть мужское.

В совокуплении же их творится третье – жизнь земная.

И быть не может иначе! Но что же нынче сотворилось? Ужель по воле рока, предначертанного богом, землею русской станет править жена? Ужели на небесах старый бог Род одряхлел совсем и выжил из ума, коли сам нарушил незыблемый закон, некогда самолично установленный?

Даждьбожьих внуков – бояр думных – терзали страсти и сомнения.

Долго они на своем тайном вече судили суд свой и древний ряд рядили.

Разумом своим не один раз изведали все корни, ствол и крону Древа Жизни, но образ мироздания хранил тайну.

Однако и бояре были не скудны умом: летая по ветвям, отыскали они молодой, сильный побег – суть князя Святослава, а около него, на уже мертвой ветви Вещего Олега вдруг обнаружили живой отросток! Он был диким, знать, обреченным испить остатки живительного сока и иссохнуть.

Но ведь жил, существовал, незримой нитью связанный и с веткой князя Олега, и с недрами самого Древа.

И вспомнили бояре, кто привел жену Игорю, кто именем и роком поделился с нею.

А коли Вещий князь избрал сию жену, чтобы княжеский род продолжить, знать, это рок и божий промысел.

Так пусть же Ольга правит, покуда сын растет!

В этой мысли утвердившись, бояре по обычаю древнему встретили солнце, поклонились ему и отправились ко княжескому двору.

А представ перед княгиней и малолетним Великим князем, присягнули им, мечами своими клялись и лобызали на верность рукоять подаренного Валдаем булата.

Словно гора свалилась с плеч княгини.

Одарила она думских бояр кого перстнем, кого серьгой, и поведала о замыслах древлян, о посольстве их, что стояло у пристани.

Разгневались бояре, тут же исполчились, чтобы избить сватов, но мудрая княгиня иначе рассудила:

– Дозвольте, старцы, мне самой отомстить за мужа.

Своим сватам мне вина выносить.

А вы иных древлян медом попотчуете, как придет срок.

Мой лада ныне мертв, лежит в земле до часа на Уж-реке.

Потому любо мне, чтобы сваты улеглись в нее живыми в Киеве!

Бояре сведомые, старцы, бывалые мужи и в прошлом витязи храбрые вдруг устрашились: взор огненный разил, как молния! Блистал, ровно меч булатный! А с уст княгини не слова слетали, но стрелы, каленые в огне.

Не осудили ее бояре, не посмели ослушаться и поспешили на пристань, к Днепру.

Тая потеху будущую, сладость жажды мести, позвали сватов древлянских ко двору.

Те же, наученные княгиней, отвечали как нужно.

Бояре для вида поломали голову, а потом подняли ладьи на руки да понесли по Киеву.

Хоть и кряхтели от натуги, волочились бороды по земле, оттого что гнулись в три погибели, но все одно смеялись.

– Почто же веселитесь? – спросили их сваты.

– Ровно не вы несете, а вас несут?

– Загадку разгадали! Чего ж не смеяться? А мудрая загадка! Но нашему уму любая под силу!

– А хотите еще одну разгадать? – спросил предстоящий посол.

– Как же не хотим? Хотим!.

– наперебой закричали думные бояре.

– Мы отгадывать дюже горазды!

– Ежели вот станет править в вашей стороне князь Мал, то как будет прозываться Русь?

Задумались сивобородые, пыхтя и стеная под тяжестью лодий, но сколько ни гадали, не нашли ответа.

Уж почти ко двору приплыли посуху древляне – бояре все не могут отгадать.

– Коль Русью будет править Мал, – не выдержал предстоящий посол, – то сторона станет прозываться Малушей!

Бояре чуть ладьи не выронили от смеха.

– Чего же теперь-то смеетесь? Не отгадали загадки! – спросили их древляне.

– А имечко – Малуша! У княгини нашей есть рабыня, ключница с сиим именем.

Вот уж возгордится-то рабыня!

Сваты сидели, подбоченясь, и между собой говорили так, глядя на бояр:

– Мы князя их сгубили, а им потеха.

Эко глупая Русь!,

– Не то что мы.

По лесам-то у нас одни мудрецы живут!

– Ныне вот заберем княгиню.

И Киев будет наш!

– И княжича заберем, Святослава! Что захотим, то ему и сделаем!

– Позри, эвон как глупы! Суть полудурки!

– Ведь и верно смешно: коли князь Мал, то и страна – Малуша!

– Ха-ха-ха! – неслось из лодий.

Двор княжий убран был – ворота настежь! Посольство славно встречали: не холопы – сама княгиня коврами устилала путь.

– Добро пожаловать! Въезжайте!

Бояре же внесли ладьи во двор и опустили их на ковры…

Да матушка-земля в тот миг разверзлась, расступилась и пожрала древлян!

И было им хуже в земле, чем ладе-князю, поскольку Игорь лежал в ней мертвый.

А мертвые сраму не имут…

На гульбище взойдя, княгиня вкушала плоды своей мести.

Были они горше горчицы, но пьянее вина.

Богиня Месть, поднявшись из глубин, была черна и безобразна, однако путь перед княгиней выстилала белым покровом, заманивая вдаль.

– Сего ведь мало, мало, – шептала томно и назойливо.

– Ведь жив еще убийца Мал.

Ступай за мной, я благородна и ныне тебе сестра.

Ты ведаешь многие Пути, тебя водили тропой Траяна.

Изведай же и этот Путь!

До той поры еще в Руси не ведали, что значит казнящая десница обиженной жены.

Но ежели русская жена, испытав обиду смертную, возьмется мстить – не только затрепещут древляне, а и земля содрогнется от воплей обидчиков.

И все будет мало, ибо стихия женских чувств – всех, от любви до ненависти, – не имеет пределов.

Любовалась княгиня и тешила в голове новые мысли о мести древлянам.

В воображении своем видела, как зорит и жжет города и веси по Уж-реке, как топит в воде древлянских вельмож и рвет конями их князя Мала, о ком было сказано, что молод он, отважен, храбр и красен ликом…

В устремлении своем не заметила она, как рядом с нею очутился на гульбище сын Святослав.

Он целовал ее руку, сжатую на перилах, но княгиня не чуяла его похолодевших уст, ибо заледенела рука…

– Голос его услышала вдруг.

– Матушка, скажи, земля живая?

– Нет, мертва и холодна…

– Отчего же шевелится, дышит? – княжич указал рукой.

– Позри! Послушай! Стонет, плачет… А если плачет, знать живая… Мать, матушка? Услышь меня!..

Оборони.., Мне страшно на земле!


оглавлениеоглавление читать дальшечитать дальше


Сайт Сергея Алексеева: www.stragasevera.ru/
Заказать книгу почтой


Поделись ссылкой на эту страничку с друзьями:


Россия: Мы и Мир
Аз Бога Ведаю
Сокровища Валькирии
I. Стоящий у солнца
Сокровища Валькирии
II. Страга Севера
Сокровища Валькирии
III. Земля Сияющей Власти
Сокровища Валькирии
IV. Звездные Раны
Сокровища Валькирии
V. Хранитель Силы
Сокровища Валькирии
VI. Правда и вымысел
Анти-Карнеги
Сэнсэй. Исконный Шамбалы.
Жизнь и гибель трёх последних цивилизаций
Белый Конь Апокалипсиса
Застывший взгляд
Правда и ложь о разрешенных наркотиках
Оружие геноцида
Всё о вегетарианстве